Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Я бросаюсь на чёрную пустоту, обрамлённую открытой входной дверью.
Порог держит. Он всегда держит. Печать Растворения гудит под фундаментом дома, её семиконечная геометрия вибрирует самодовольством клетки, которая знает, что сильнее зверя внутри.
Я снова бьюсь о порог. Дверная рама раскалывается. Дерево визжит. Лампа на крыльце взрывается ливнем искр и стекла. Но невидимый барьер не поддаётся. Он прогибается, впитывает удар, отбрасывает назад, и боль от соприкосновения прожигает мою форму, как железо, прижатое к открытой ране.
  
Я собираюсь во что-то настолько плотное, насколько могу, борюсь, бьюсь о Печать, а затем снова распадаюсь на тени. Поэтому собираюсь снова. Цикл мучителен, каждое растворение сдирает связность, каждое новое формирование стоит энергии, которую я не могу тратить.
Но остановиться я тоже не могу.
Снаружи я вижу газон. Вижу его.
Джеймса.
Кулак Серы лежит в мокрой траве в трёх метрах от крыльца, одна окровавленная рука тянется к дому, ко мне, к безопасности, до которой он почти добрался, пока тьма не поглотила Серу.
Его грудь поднимается и опадает неглубокими, сбивчивыми движениями. Под ним слишком много крови, чёрной, как масло, в тусклом свете. Порезы на его торсе, руках и лице блестят. Работа Алого Палача. Карта страдания, вырезанная на мышцах и коже.
Он умирает.
Если бы я мог пересечь порог, я бы помог. Мог бы обвить тени вокруг его ран, замедлить кровотечение, затащить внутрь, где моя сила, несмотря на Печать, крепче всего. Мог бы влить холод в его вены, чтобы притупить боль.
Но я не могу пересечь.
Три метра. Он в трёх метрах от моей досягаемости, и это всё равно что десять тысяч километров.
Справа от Джеймса на подъездной дорожке во тьме стоит неподвижная машина. Женщина внутри, та, которую Эдди прислал охранятьмою, обмякла на подголовнике. Пена у её рта высохла коркой. Грудь не поднимается. Глаза открыты, ничего не видят, отражают раздробленный свет моего разбитого крыльца.
Она уже ушла. По-настоящему ушла. Окончательно.
Ей я тоже не могу помочь.
Я обращаю внимание внутрь, хватаюсь за связь с Серой. Она до сих пор там, едва-едва. Я цепляюсь за этот факт. Сердцебиение Серы пульсирует на дальнем конце нашей связи, слабое и медленное, одурманенное, но живое.
Но наша связь неправильная, приглушённая, будто я слышу её сквозь камень, сквозь воду, сквозь слои намерения, созданного удержать именно то, чем она стала.
Сущность, нечто иное, всё ещё в основном человеческое снаружи, чтобы она могла обращать тени против своих мучителей. В обмен она пообещала мне свою душу.
И теперь Алый Палач использовал наш пакт против нас.
Должно быть, он создал для неё Печать, использовал её настоящее имя, «Пенелопа», как якорь, так же как грёбаный священник использовал «Азраэль», чтобы привязать меня к этому дому. Должно быть, Алый Палач изучил резьбу в моём подвале, когда убил там одну из своих жертв. Должно быть, заинтересовался ею и постепенно понял принципы достаточно, чтобы воспроизвести её.
И теперь моя Сера сидит в клетке его создания, её тени заперты, её сила удержана, пока я бесполезно беснуюсь в собственной тюрьме.
Я собираю остатки своей материи и тянусь через связь. Затем толкаюсь наружу, вбок, вдоль тончайшей нити связи, какая у меня есть с бодрствующим миром за этими стенами.
Разум. Эдди Кроу.
Я приходил к нему только во снах, пока он спал здесь, давал ему осознать моё присутствие, мою силу и моё владение Серой. Она доверяет ему. Она касалась его, произносила его имя с намерением, вплела его в ткань своей свиты.
Надеюсь, этого достаточно, чтобы достучаться до него.
Я сжимаю всё, что у меня есть, в один импульс чувства.
Ледяная ярость. Отсутствие Серы. Опасность. Приди.
Посылаю это наружу, как сигнальную ракету в бурю, не зная, достигнет ли она его, не зная, поймёт ли он, даже если достигнет. Это стоит мне дорого. Усилие сдирает ещё один слой материи, оставляет меня мерцать по краям, моя форма истончается до дымных клочьев.
Но я посылаю.
Потом посылаю снова.
И снова.
На газоне кашляет Джеймс. Кровь тонкой дымкой брызжет с его губ, ловя свет из разбитого окна. Его рука дёргается, сломанные пальцы слабо цепляются за траву. Он пытается ползти, всё ещё пытается добраться до дома.
— Джеймс, — прижимаюсь к порогу, мой голос едва ли хрип, который ночной воздух проглатывает прежде, чем он пролетает три метра.
Он меня не слышит. И даже если бы мог, что бы я сказал?
Она исчезла. Ты подвёл. Я подвёл. Мы все провалились.
Нет.
Провал подразумевает окончательность, а это не окончательно. Она ещё жива. Я чувствую её упрямое, настойчивое сердцебиение. Ритм женщины, которая переживала и худшее, и каждый раз когтями выбиралась из обломков.
Она переживёт и это.
Она должна.
Я не могу её потерять.
Это было бы хуже любого Ада. Хуже, чем быть запертым в трещинах гниющего дома ещё один век, ещё одно тысячелетие, крича в пустоту, которой всё равно.
Дом стонет вокруг меня, отвечая на мою му̀ку. Половицы коробятся. Гвозди с металлическим визгом вылезают из балок. Температура обрушивается, пока иней не покрывает каждую поверхность, а сам воздух не кристаллизуется в туман ледяных частиц, неподвижно висящий в комнатах.
Я ещё раз прижимаюсь к порогу. Дверная рама стонет, дерево раскалывается вдоль волокон, крупные щепки падают, как зубы из сломанной челюсти. Барьер обжигает. Печать гудит своим семикратным приказом.
Я отступаю от порога, потому что эта попытка стоила мне слишком дорого. Моя форма теперь едва связна, больше туман, чем тень, больше воспоминание, чем присутствие.
Сера.
Я шепчу её имя в пустоту между нами. Оно проваливается в приглушённую даль и исчезает, но я произношу его снова, потому что её имя — единственная молитва, которую я знаю. Единственное слово, не дающее тишине проглотить меня целиком.
Сера.
Сера.
Сера.
  
ГЛАВА 2
 
ЭДДИ
Я просыпаюсь с именем Серы на губах и льдом в груди.
Это не сон. Не обычная ночная тревожная спираль, в которой я прокручиваю каждую ошибку, когда-либо совершённую мной.
Нет, это другое, физическое ощущение, словно кто-то просунул руку сквозь мою грудную клетку и сжал сердце ледяными пальцами. Импульс неправильности такой острый, что я вскакиваю на ноги раньше, чем глаза успевают полностью открыться, и одним движением хватаю пистолет и ключи с тумбочки.
На телефоне нет ни пропущенных звонков, ни сообщений.
Лучше от этого не становится.
Через несколько секунд я уже в машине, веду одной рукой, другой звоню Сере. Гудки, потом голосовая почта. Звоню снова, результат тот же. Следом набираю Риверу, и звонок сразу уходит на голосовую, без гудков.
Холод в груди расползается.
Я слишком быстро мчусь по пустым улицам, проскакиваю два красных и знак «стоп». Но ощущение не отпускает, словно ледяной кулак вокруг сердца сжимается в ритме, который не мой. Словно чужая паника просачивается сквозь стены, о существовании которых я не знал.
Сера.
Я не знаю, откуда знаю. Не могу объяснить уверенность, что случилось нечто катастрофическое, что женщину, которую я защищал и в которую влюблялся, забрали из единственного места, где она должна была быть в безопасности.
Но лёд в груди и её имя, эхом бьющееся в черепе, не отпускают.
Я сворачиваю на её улицу и вижу дом.
Все окна тёмные. Крыльцового фонаря нет, от светильника остался скрученный металлический обрубок с болтающимися проводами. Входная дверь висит под неправильным углом, рама треснула и раскололась, словно что-то пыталось пробить её изнутри.
  
Холод льётся из дверного проёма видимыми волнами, туманится в ночном воздухе, как дыхание из пасти великана.
Я уже не потрясён, увидев дом таким, потому что видел его таким раньше, когда Алый Палач ждал в машине Серы, а Дьявол внутри её дома пытался её предупредить.