Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Сера приподнялась на локте и смотрит на меня, её рука сжимает моё плечо.
— Кошмар? — мягко спрашивает она.
— Да, — тяжело выдыхаю я.
— Ты говорил во сне, — она проводит пальцем вниз по моей грудине.
— Что я сказал?
— Что-то о монстрах, снова и снова, — в тусклом раннем утреннем свете её глаза ищут мои. — Что о монстрах?
Я сажусь, проводя обеими руками по влажным волосам.
  
— Понятия не имею. Просто сонный бред.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, а потом решает не говорить, словно архивирует этот момент для дальнейшего использования.
— Мне пора, — говорю я. — Нужно на работу.
Пока я одеваюсь, натягивая вчерашнюю одежду, пахнущую её домом — землёй, старым деревом и чем-то неопределимоеё, — я чувствую, как паутина затягивается ещё на один узел.
Затем Сера целует меня на прощание, и мне приходится физически и мысленно подавить автоматическую реакцию на неё, чтобы суметь уйти.
В коридоре слишком темно, ни черта не видно, поэтому я скребу рукой по стене, пока не нахожу выключатель. Когда свет резко вспыхивает, я замираю.
На стене рядом с дверью, взбираясь к потолку вопреки самой гравитации, оставлены следы. Тёмно-красно-коричневые на выцветших обоях. Пока мой разум пытается это обработать, я протягиваю палец и касаюсь одного. Всё ещё влажный.
Они идут вверх по стене, через потолок и исчезают в затенённых углах, где потолок сходится с дальней стеной.
Точно как в моём сне.
Я делаю шаг назад, потом ещё, мои глаза отказываются принимать то, что видят.
— Какого хрена… — открываю дверь её спальни, не отрывая взгляда от коридора. — Какого, мать его, хрена, Сера.
— Что? — сонно спрашивает она.
— Следы, — указываю я. — На грёбаном потолке следы?
— Ты тоже их видишь?
Не удивление. Не шок. А «ты тоже их видишь?».
— Что? — резко разворачиваюсь, дикий, отчаянный. — Скажи, что я схожу с ума. Скажи, что мне мерещится. Скажи…
— Ты не сумасшедший, — тихо говорит она.
— Тогда что… — рука инстинктивно тянется к пистолету, а потом опускается, потому что во что, блядь, я буду стрелять? — Кто это сделал? Как они это сделали? Это свежая кровь, Сера. Она ещё влажная.
Дом оседает вокруг нас со стоном. Температура падает на пять градусов за один вдох.
Осознание ползёт по моей коже, как иней. Я детектив. Я видел места преступлений, вскрытия, худшее, что может предложить человечество. Но это? Это ломает правила. Это другое. Это не вписывается в повествование реальности, в которое я верил с первого дня.
На записи, которую показал мне Джеймс, дом трясся, а входная дверь распахивалась, я списал это на ветер, но…
— Эта штука в твоём доме, — медленно говорю я, каждое слово вытаскивается из какого-то глубокого и тёмного места. — Холод. Дверь. Тени. Ты сказала… Ты называла его…
— Папочка, — говорит она ровным голосом. — Я называю его «Теневой Папочка» или просто «Папочка».
Я снова смотрю на следы, на размер и форму. Мой размер.
— Что он со мной сделал?
Сера долго и тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку своей спальни и застывая там. Должно быть, она видит что-то, чего не вижу я, потому что смотрит туда несколько мгновений, хотя это просто обычный потолок.
Наконец она говорит:
— Я не знаю.
Меня всё ещё потряхивает, когда я подъезжаю к дому Майкла Девлина как раз в тот момент, когда патрульные натягивают жёлтую ленту через перила крыльца.
Я глушу двигатель и несколько мгновений сижу, наблюдая за сценой через лобовое стекло. Двое патрульных стоят возле своих машин и тихо разговаривают. Один из них смеётся слишком громко, выдавливая смех из нервного напряжения. Они увидели что-то, что их выбило из колеи.
Я тоже.
Я открываю дверь и выхожу в свежий утренний воздух.
— Детектив Кроу, — офицер Палмер подходит ко мне. — Мы получили вызов в пять утра. Анонимная наводка: этот Майкл Девлин сцепился с Дэвидом Фарли в баре, и всё довольно сильно накалилось. Нашли это в гараже.
— Это? — спрашиваю я, потому что должен, а не потому, что ещё не знаю.
Её лицо становится на оттенок бледнее.
— Вам лучше самому посмотреть, детектив.
Я иду за ней по ступеням крыльца, мои ботинки гулко стучат по дереву, оставляя следы в грязи. Меня передёргивает.
Внутри дом тусклый, шторы задёрнуты от утреннего света. Резкий запах дешёвых лимонов вызывает желание блевануть.
Палмер ведёт меня в гараж, и там, внутри ржавого ящика для инструментов, лежит отрубленная кисть Фарли.
Этот мерзавец Джеймс и правда безумен.
Я подхожу ближе, натягивая латексные перчатки. Кисть выглядит восковой и отсечена чисто по запястью, пальцы слегка согнуты. Кожа сероватого оттенка, как у чего-то мёртвого уже несколько дней, но должен признать: сохранность впечатляющая.
У меня сжимается нутро.
Я присаживаюсь рядом со столом и наклоняюсь ближе, прослеживая чистую линию отсечённого запястья. Что-то ловит свет. Слабое мерцание там, где вокруг раны высохла кровь. Слишком чистое, слишком ровное, и я мгновенно понимаю почему.
Я узнаю этот финиш.
Пульс подскакивает. Я бросаю взгляд через плечо. Палмер стоит у двери спиной ко мне и разговаривает с другим офицером. Криминалисты ещё не прибыли.
Я стягиваю правую перчатку — всего на секунду. Подушечка моего голого пальца касается края раны, нащупывая текстуру, которую, как я знаю, найду.
Вот она. Зернистая, почти стеклянная. Тот самый характерный полимерный финиш.
Полимер № 412-L.
Тот самый редкий химикат только для лабораторного использования, который я применил три года назад в деле об убийстве Дёрли. Та же формула, доступ к которой требует федерального допуска. Тот же клей, который в этой юрисдикции запрашивался всего один раз.
Мной.
Абсолютный идиот, Джеймс.
Но едва эта мысль оформляется, за ней следует другая, холоднее и острее: как, сука, Джеймс вообще получил доступ к клею федерального уровня?
Если только выбрал его не он. Если только кто-то не передал его ему. Или если только… он федерал?
Позже. Я выясню это позже.
Я снова натягиваю перчатку, движения выверенные, контролируемые. Последнее, что я могу себе позволить, — выглядеть единственным человеком в этой комнате, который узнал ошибку.
Потому что это ошибка. Подпись. След из хлебных крошек, ведущий прямиком ко мне.
Я выпрямляюсь, сохраняя лицо нейтральным.
— Упакуйте, — говорю я Палмер, когда она оглядывается. — Пусть криминалисты займутся этим сразу, как приедут. Мне нужны отпечатки, следовые улики, всё. Обыщите остальную часть дома за мной.
— Да, сэр.
Я двигаюсь на автопилоте, отмечая детали, которые потом не вспомню. Спальня наверху. Не заправленная кровать. Ванная с порванной цветочной занавеской для душа. Всё это — фоновый шум за рёвом у меня в голове.
Они найдут клей. Криминалисты прогонят его по базе.
И когда они это сделают, моё имя вспыхнет, как сигнальная ракета.
Вернувшись в участок, я тону в бумажной работе, когда шериф Винсент Хэрроу входит в мой кабинет без стука. Папка с фотографиями машины Серы лежит закрытой на моём столе, без пометок, как и сама машина. Внутри я не нашёл никаких следов Алого Палача.
Винсент движется так, будто владеет самим воздухом: лицо пустое, рубашка отглажена, значок отполирован до зеркального блеска. В руках у него тонкая манильская папка, совсем как в моём сне.
Меня передёргивает.
— Ты был занят, — говорит он с ноткой осуждения, словно это целиком моя вина, что вокруг Уичито кружит серийный убийца, а другие преступления никак не желают прекращаться.
— Просто делаю свою работу, — откладываю ручку, сохраняя нейтральное выражение лица.
  
— Я поднял одно твоё старое дело, — он кладёт папку мне на стол. Его пальцы небрежно ложатся сверху. — Помнишь убийство Дёрли?
У меня пересыхает в горле.
— Смутно.
Улыбка Винсента тонкая.
— Ты использовал редкий химический клей, чтобы снять следовые улики с пистолета. Специализированная штука. Только для лабораторий. Пришлось запрашивать отдельно у федералов, — он делает паузу. — Тот же самый мы сегодня утром нашли на той отрубленной кисти.