Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Она выдыхает, и это не смех, но задевает те же кости.
— Ты безумный.
— Безжалостный, — торжественно поправляю я. — Похожие буквы, впрочем.
Вентиляция снова вздыхает, и я принимаю это за «аминь» от Папочки.
— Я помогу с логистикой. Тихой, — говорит Эдди, бросая на меня взгляд. — Без названий. Без брендинга. Нам это не нужно.
— Айе-айе, — говорю, с ухмылкой чертя двумя пальцами маленький крест у себя на груди. — Крест на сердце и чтоб мне… ну, не это.
  
Сера встаёт, утягивая меня за собой за перед рубашки. Она целует мои костяшки, жестоко-мягко.
— Найди мне имя того, кому нужна наша помощь, — говорит она.
— Айе, — говорю я, и горло сжимается от сообщений, криков о помощи, которые я уже видел в даркнете, тех, что живут у меня под языком, как шипы. — Я принесу тебе имя.
Мы стоим так: Королева, Разум, Кулак иТень, которые научились любить, пока ночь прижимает ухо к обшивке дома, чтобы услышать, как мы замышляем милосердие. Старая работа отслаивается от меня, как струп, который я наконец перестал сдирать. Под ним розовеет новая кожа.
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мою Молитву, и даю личную клятву в церкви её рта.
Шли нам своих чудовищ, мир. У нас зубы острее.
  
ГЛАВА 19
 
АЗРАЭЛЬ
Дом дышит, и я дышу вместе с ним.
Медленное расширение и сжатие старого дерева, оседающего в своих основаниях, шёпот пыли, перемещающейся сквозь пространства, слишком тесные для света. Я во всём этом. В стенах, в полу, во тьме между тьмой. Я был частью этого дома так долго, что разделить нас было бы всё равно что отделить реку от её русла. Возможно, но то, что останется, уже не будет рекой.
И я не буду тем, кто я есть.
Конечно, я могу уйти. Печати Растворения больше нет.
Дверь, которая была заперта, теперь открыта. Граница, которая была абсолютной, теперь проницаема. Семиконечная клетка, удерживавшая меня внутри этого дома, лежит обломками на полу подвала, а коридор, который она перекрывала, тянется наружу во всех направлениях, безграничный, воющий от возможностей.
Я мог бы покинуть этот дом. Мог бы пролиться сквозь фундамент в землю и расползтись по миру. Мог бы отправиться куда угодно. Стать чем угодно.
Я не стану.
Она здесь. Она в своей постели, спит в простынях, которые пахнут её свитой. Всеми нами троими. Её сердцебиение — метроном, вокруг которого я выстроил своё существование, и мысль о расстоянии от него вызывает ощущение, которое я могу описать только как провал.
Я не уйду.
Но что-то знает, что я могу.
Что-то огромное, терпеливое и очень, очень древнее обратило свой взгляд к Уичито, Канзас, и этот взгляд несёт тяжесть, какой я не чувствовал со времён до Печати.
Дом.
Это слово — гравитационное притяжение, приливная сила. Глубокий, костно-резонирующий гул места, откуда я пришёл прежде, чем оказался здесь, места, которое существует под каждым подвалом, за каждой тенью и внутри каждой тишины, когда-либо заставлявшей человека чувствовать, что за ним наблюдают.
Ад не такой, каким они его представляют. Да, это огонь, наказание и Дьявол на троне. Но Ад — это ещё и тяжесть. Ад — это давящая, лишённая света плотность существования без цели, без связи, без маленьких, тёплых, невозможных хрупких вещей.
И Ад хочет меня обратно.
Я отсутствовал слишком долго.
Охотник близко. По моим расчётам, дни, возможно, меньше.
Я не уйду. Я выбираю этот дом. Я выбираю эту женщину. Я выбираю клетку её рёбер вместо свободы пустоты, и я не откажусь от своего выбора только потому, что нечто старше времени пришло меня искать.
Но я должен подготовиться.
Дом отвечает на моё намерение так же, как всегда, с верностью вещи, которой владели так долго, что она забыла, что когда-то была просто деревом и камнем. Я вгоняю холод в стены, укрепляя их. Сгущаю тени в подвале, накладываю их слоями, наращиваю плотность. Тянусь в землю под фундаментом и якорю себя глубже, вбивая корни ледяной тьмы в коренную породу.
Если охотник придёт, он найдёт меня здесь. Он найдёт мою свиту вокруг меня: Кулак, Разум иКоролеву, — каждый несёт частицу моего огня в своей крови. Он найдёт дом, который любили, преследовали, перестраивали, ломали и снова перестраивали, дом, который больше я, чем стены, что его заключают.
Охотник обнаружит, что я уже не то существо, которое он помнит.
Когда-то я был огромным и пустым. Теперь я не пуст.
Сердцебиение Серы пульсирует сквозь пол, ровное, доверчивое, ритм женщины, которая спит без страха, потому что знает, кто живёт в её стенах. Она знает, что её свита сделает ради неё, чтобы защитить её.
Я позволяю холоду углубиться.
Позволяю тьме сгуститься.
Я жду охотника.
  
ГЛАВА 20
 
СЕРА
Она входит первой.
Блондинка, кудрявые волосы собраны в пучок. Огромная футболка со Спанч Бобом, жёлтый выцвел от слишком частых стирок, улыбка Спанч Боба облупилась по краям, будто он устал быть таким чертовски жизнерадостным. Джинсы с дырой на одном колене. Берцы. А в хаос её пучка, как шпилька для волос, продета штука, которую я почти совершенно точно считаю костью.
Костью.
Волосы у меня на загривке встают дыбом ещё до того, как она успевает переступить порог.
За ней входят мужчины.
Лохматый блондин, очки сползают на нос, белая рубашка на пуговицах заправлена в выглаженные брюки. За ним — тот, что повыше, с сухой мускулатурой, короткими тёмными волосами и ухмылкой, мерцающей в золотых глазах. А за ним, заполняя дверной проём так же, как Джеймс, только ещё крупнее, — огромный мужчина с бронзовой кожей и чёрными кудрявыми волосами, его руки и грудные мышцы покрыты татуировками с солнцами и лунами, которые уходят ниже пояса джинсов. Ему приходится пригнуться, чтобы войти.
Он явно нарушает правило «Без рубашки не обслуживаем», но я это пропускаю.
Они не отсюда. И даже близко нет. Они двигаются как люди, которые бывали в местах, которые карта отказывается обозначать.
Женщина подплывает к моей стойке, и у неё такие же золотые глаза, как у остальных. Она улыбается, но улыбка недружелюбная. Это запугивание за слишком большим количеством зубов.
— Привет, — говорит она. — Милый магазин. Обожаю освещение. Очень навевает тревожность.
— Спасибо, — ровно говорю я. — Мы усердно работаем, чтобы наши покупатели знали: внутри мы все умираем.
Она улыбается, на этот раз по-настоящему, быстро и удивлённо, будто я застала её врасплох.
— У меня вопрос, — говорит она, опираясь локтем на стойку.
Кость в её волосах смещается, и я стараюсь на неё не смотреть. Она замечает, что я на неё не смотрю, и её улыбка становится шире.
— И вопрос странный, но обещаю, я не коп.
Я не говорю ни слова, но волосы на загривке ощетиниваются ещё сильнее.
Она постукивает ногтями по стойке, на них облупившийся чёрный лак и обкусанные кутикулы. Я ловлю себя на облегчении, что они не накрашены красным.
— Итак. Твой дом.
Позвоночник у меня леденеет. Я перевожу лицо в режим пустоты и жду.
— Я заходила, стучала, но дома, похоже, никого не было, — говорит она, дружелюбная, как мышьяк. — В твоём доме много лет была одна штука. Она всё ещё там, но теперь другая. Она может уйти и вернуться к себе домой, но не уходит.
Я молчу.
— Видишь ли, обычно, — продолжает она, — мне не приходится заниматься частью работы с поездкой через три штата, но один самовлюблённый тип с рогами и крайне паршивым стилем управления заметил, что один из его, э-э, долгосрочных сотрудников уже век как не на смене, и он хотел бы поговорить со штукой из твоего дома.
  
Я сохраняю лицо неподвижным и перебираю варианты.
Вариант первый: соврать. Сказать ей, что я понятия не имею, о чём она говорит. Прикинуться дурочкой. Прикинуться нормальной. Прикинуться скучающей кассиршей на заправке, которая просто хочет домой и смотреть плохое телевидение.