Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Ветер стихает. На мгновение кладбище становится совершенно неподвижным, и единственный звук — тихий, ритмичный пульс связи, которая привязывает меня к тьме.
Я смотрю на Серу, женщину, которая въехала в больной город с целью и выжгла его дочиста. Она — прекрасное оружие. Свирепая Королева.
— Что дальше? — тихо спрашиваю я.
Она вдыхает и задерживает воздух на несколько ударов, прежде чем выдохнуть.
  
— Пока не уверена. Хочу ли я снова быть библиотекарем или хочу чего-то другого? Хочу ли остаться в «Gas N' Go», где смогу присматривать за этим городом, или хочу попробовать карьерный путь, о котором всегда думала?
— Какой?
— Писать эротическую прозу, как я делала в Канзас-Сити пять лет, или… ветеринарная медицина, — говорит она с мягкой улыбкой. — Книги и животные всегда были моими слабостями.
Я моргаю. То, о чём вчера говорили некоторые ребята из шерифского управления, встаёт на место, и я понимаю, что у меня есть идеальный подарок для моей Королевы. Но ей придётся подождать. Сегодня день Лили. Сегодня день горя и вины и медленной, неохотной работы над тем, чтобы позволить кому-то помочь мне нести то, что я столько времени нёс один.
Может быть, завтра.
От этой мысли моё сердце начинает биться быстрее. Холод под моей кожей гудит в ответ, и, клянусь, я чувствую, как внимание Азраэля обостряется чем-то, что, возможно, является одобрением.
  
ГЛАВА 18
 
ДЖЕЙМС
Они звонят, пока я отмываю кровь с костной пилы. Невежливо, что уж.
Неизвестный номер, как всегда. Тот же безликий голос, та же рубленая оперативная речь.
— Новый график. Вылет через сорок восемь часов. За границу. Продолжительность засекречена.
— Сорок восемь? — говорю я. — Айе. Вот мой новый график. Я увольняюсь.
Тишина.
Потом тон становится жёстче:
— Ты подписал грёбаный контракт…
— Сожри его, — говорю я. — Сначала отвари, чтобы мягче был.
— Ты совершаешь ошибку.
— Может быть, — говорю я, улыбаясь кухонному окну Серы, где больше нет ни пластика, ни фанеры, и ночь дышит сквозь занавески. — А может, свобода заразительна.
Они начинают про последствия. Доступ отозван. Номера мертвы. Активы заморожены. Я сбрасываю звонок на полуслове, потом убираю телефон обратно в карман. Мне плевать на доступы и номера, а мои активы нельзя заморозить, потому что я вдвойне об этом позаботился.
Дом выдыхает, и холодные тени лижут мою шею. Одобрение, вот что это.
Я иду искать её.
Молитва сидит на полу в гостиной со своим убийственным лицом, скрестив ноги, в съехавшем худи, с волосами цвета полуночи, вокруг неё россыпь стикеров и половина пакета мармеладных бобов, рассортированных по цветам, будто она планирует войну с помощью конфет.
Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и эти глаза… Ох, они разберут парня на части, если он не сделан из проволоки и поклонения.
— Привет, красавчик, — говорит она. — Кто звонил?
— Прошлое звонило, — говорю я. — Я сказал ему утопиться в море.
— То есть? — моргает она.
— То есть они хотят, чтобы я убрался из Уичито, — я позволяю мальчишеской ухмылке проявиться, всей из зубов и церковных ступеней. — Так что я не уезжаю.
Уголок её рта дёргается. Горло едва заметно вспыхивает движением.
— Джеймс.
— Айе.
— Твоя… работа.
— Была оправданием для выслеживания и убийств, которое я по ошибке принял за призвание, — подхожу ближе, опускаюсь на колени среди бумажного беспорядка, осторожно обходя её кучки мармеладных бобов. Беру её руку так, будто клянусь одновременно на Писании и складном ноже. — Ты и есть призвание. Глупец я, что так долго не говорил этого вслух. Я остаюсь. С тобой.
Тишина становится глубокой. Домашняя тишь, кладбище между ударами колокола.
Сера изучает меня, и я позволяю ей, с открытыми запястьями, с протянутым поводком. Она могла бы оттолкнуть меня одним словом, и мы оба знаем, что я, улыбаясь, сложился бы в форму этого слова.
— Что ты будешь делать, — спрашивает она, — со всем этим разрушением внутри себя, если больше не сдаёшь его в аренду правительствам?
— Построю часовню, — смеюсь я.
— Объясни, — говорит она, но её глаза блестят, как бритвы, поймавшие свет свечи.
— Я встретил тебя в даркнете, — мой голос теплеет от воспоминания об этом, о её постах, похожих на гимн и вызов, о том, как она пахла бедой и отпущением грехов. — В месте, где люди шепчут правду, потому что все огни погашены. Я хочу сделать там дверь. Для женщин, которых никто не слушает. Для малышей, которые растут в кошмарах. Они пишут. Мы отвечаем. Никаких копов, никаких комитетов, никаких форм. Просто… счастливые решения.
— Какие именно «счастливые решения»? — её улыбка не красивая. Она — святая.
— Ты уже знаешь, какие. Те, от которых могилы заняты, — говорю я. — Мы будем принимать молитвы и превращать их в результаты. Тихо. Чисто. Без случайных жертв. Берём плату за каждого мёртвого мужчину.
Она наклоняется ближе, и мягкая, сладкая часть её, которую больше никто не получает, проступает сквозь твёрдость костной пилы.
— Нам понадобятся доказательства, — говорит она. — Мы не убиваем по рассказам. Мы проверяем. Защищаем своих. Никакой кровавой бани ради развлечения.
— Может, совсем немного кровавой бани ради развлечения, — говорю я. — Может, мне стоит вышить это на кухонном полотенце.
Она смеётся, коротким мрачным звуком, потом кивает, как Королева, дарующая рыцарство плоской стороной клинка.
— Хорошо. Что тебе нужно?
— Ты, — я беру её руку и целую основание ладони. — Чтобы снова сказала «айе», даже если всё станет уродливым. И Эдди, чтобы хмуро выровнял острые края. Папочка, чтобы преследовал провода так же, как преследует стены.
Температура падает, и свет становится на оттенок тусклее. Вентиляция над нами вздыхает, словно зима наклонилась ниже, чтобы лучше слышать. Папочка одобряет волнами, и это прокатывается по моим костям, как низкая органная нота.
Эдди появляется в дверях, будто мы призвали его богохульством. Он весь чистые линии и теневая разруха по швам, рукава рубашки закатаны, словно он готов взяться за работу.
Он смотрит на раскладку Серы из мармеладных бобов и стикеров.
— Это наш план по захвату мира?
— Почти, — говорит она, отправляя мармеладный боб в свой сладкий рот. — Я придумываю следующую креативную выкладку для энергетиков «Monster» и «Crown Royal». Может, огромный трон из того и другого.
— А ещё мы открываем лавку, — добавляю я.
— Пожалуйста, не называй это лавкой, — говорит Сера с тихим смешком.
— Министерство? — предлагаю я. — Нелицензированное решение проблем имени святой Бригитты?
— Категорически нет, — качает головой Сера.
— Ладно, — говорю я. — Святые с грязными руками. Невидимый хор. Ночная исповедальня. Бархатный канат. Или…
— Нет, нет, нет и нет, — Сера закидывает в рот ещё один мармеладный боб, глаза у неё сияют от смеха.
— Ладно, названия придумаем потом, — говорю я. — Мы создаём дверь в даркнете, а может, даже и в обычной сети, которую смогут найти только правильно отчаявшиеся, и, когда они постучат, мы зададим три вопроса. «Ты в опасности?», «Ты хочешь выбраться?», «Ты поможешь нам убедиться, что никто больше не истечёт кровью так, как истекала ты?».
Сера кивает.
— И если ответы «да»…
— Мы приходим, — говорю я. — При полном параде.
— Вы серьёзно? — Эдди трёт челюсть.
— Айе, я могу починить мужчину, который ломает женщину или ребёнка, — говорю я, и улыбка исчезает с моего лица. — В этом я очень, очень хорош.
Сера двумя пальцами приподнимает мой подбородок, возвращая улыбку для своего личного пользования.
  
— Ты правда уволился ради этого.
— Я правда уволился ради этого, — эхом повторяю я.
— Что они сказали?
— Что я пожалею. И пожалею, немного. Каждый день, когда не смогу смотреть, как какой-нибудь государственный министр падает лицом вперёд на лестничной клетке, — пожимаю плечами, пожирая взглядом свою Молитву. — Но потом посмотрю на тебя и забуду… всё.