Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

— Спасибо, офицеры, — мой голос звучит тихим, облегчённым шёпотом.
Они разворачиваются и идут обратно к патрульной машине. Эдди вежливо машет мне и начинает уходить, пока я стою на крыльце и смотрю.
Задние огни машины вспыхивают, и они отъезжают, исчезая в темноте.
Я не двигаюсь, пока звук двигателя не растворяется полностью.
Когда Эдди снова выскальзывает из теней, я говорю:
  
— Они вернутся. Или поставят дом под наблюдение. Они не убеждены.
Хрупкое ощущение контроля, которое я выстроила в подвале, разбито. Внешний мир положил палец на подоконник и пытается поддеть его, чтобы открыть.
Я поворачиваюсь и иду обратно в дом, по коридору, к двери в подвал. Эдди следует за мной, закрывая и запирая дверь за собой.
Ритуал нарушен. Настрой исчез, сменившись острым, металлическим страхом.
Но Винсент всё ещё внизу.
И моя ярость всё ещё здесь, только горячее от того, что её прервали.
Я останавливаюсь наверху лестницы в подвал и оглядываюсь на Эдди.
— Как думаешь, сколько у нас времени?
Он встречает мой взгляд, лицо у него мрачное.
— Зависит от того, что именно Винсент им сказал. У них может быть достаточно, чтобы пойти за ордером.
Киваю и снова начинаю спускаться по лестнице.
Игра изменилась. Теперь мы не просто пытаем человека.
Мы бежим наперегонки со временем.
  
ГЛАВА 16
 
СЕРА
Глаза Винсента находят мои, когда я спускаюсь по лестнице, и в них я вижу вспышку чего-то глупого.
Надежды. Он слышал дверной звонок. Слышал голоса. Думает, что спасение возможно.
Ёбаный идиот.
Джеймс и Эдди спускаются за мной. Папочка стоит у печи столпом холодной тени.
— У нас нет времени на марафон, — говорю я ровным голосом. — Нужно, чтобы он исчез. Скорее.
— Пуля, — предлагает Джеймс. — Быстро. В член.
Это быстро и окончательно, но недостаточно. Пуля — это точка. А мне нужно многоточие, затяжной крик, который будет отдаваться в костях этого дома ещё долго после того, как мудак перестанет дышать.
— Нет, — говорю с улыбкой. — Кастрация. Это медленнее, грязнее. Ровно то, чего он заслуживает.
Винсент хнычет.
— Он будет кричать, — говорит Эдди. — Услышать может весь квартал, а те офицеры могут расспрашивать соседей либо до того, как вернутся сюда, либо после.
— Сможешь снова его заткнуть? — смотрю на Папочку.
Тени вокруг папаши сгущаются, уплотняясь в щупальца абсолютной ночи. Они скользят по полу, бесшумные, как масло, и обвиваются вокруг горла Винсента, как тёмное обещание. Ошейник из пустоты.
Глаза Винсента выпучиваются. Он пытается вдохнуть, но тени уже у него во рту, в горле, наполняют его лёгкие тишиной. Он издаёт влажный, булькающий звук, его тело напрягается в теневых цепях.
— Хорошо. Но сначала давайте его разогреем. И меня, — я поворачиваюсь к Эдди. — Джеймс, сначала сделай на нём красивые украшения, пока Эдди вытрахаeт из моей головы воспоминание о тех копах на моём крыльце.
Эдди встречает меня на середине подвала. Его руки находят мою талию, рот ищет мой, и я чувствую вкус его желания на языке. Он сажает меня на верстак и берёт с такой отчаянностью, что это похоже на поклонение.
Его член твёрдый и толстый, и, стянув мои легинсы и трусики, он скользит в мою киску так, будто всегда был там, где ему место. Я обвиваю ногами его талию, притягиваю глубже и позволяю себе почувствовать что-то, кроме ярости и паники. На мгновение я просто женщина, которую трахает мужчина, который её любит.
На мгновение я почти человек.
— Трахни меня, — шепчу ему в губы. — Трахни так, будто правда этого хочешь.
Он так и делает. Сжимает мои бёдра и вбивается в меня, жёстко и быстро, его дыхание горячее у моей шеи. Тени просачиваются из него и обвиваются вокруг меня, одно-единственное щупальце играет с моим клитором. Другое скользит вверх по его члену внутри меня и ласкает нас обоих.
Я впиваюсь ногтями в его плечи, выгибаю спину и принимаю всё, что он мне даёт. Верстак скрипит под нами. Голова откидывается назад, и я стону, звук кажется таким, будто был заперт у меня в груди годами.
Краем глаза я вижу, как Джеймс подходит к Винсенту с ножом в руке, пока смотрит, как мы ебёмся. Его эрекция упирается в чёрные джинсы, и он накрывает её ладонью. Лезвие ловит верхний свет, и я вижу в нём своё отражение, искажённое и странное, пока Эдди вколачивается в меня.
Моё тело сжимается вокруг него, каждый нерв вспыхивает и кричит. Удовольствие жестокое, такое, что оставляет синяки изнутри, такое, что заставляет гадать, ломаешься ты или наконец собираешь себя обратно.
Он кончает в меня со стоном, его тело содрогается у моего. Я удерживаю его там, ощущая, как он пульсирует, ощущая, как его сперма разливается во мне. Потом он целует меня, пока я не чувствую себя полной и цельной.
— Насильник, — говорит Джеймс, пробуя слово на языке. — Девять букв. Хорошо ляжет поперёк рёбер, айе?
Мы оба поворачиваемся к Джеймсу, который медленно приближается к Винсенту, даже не пытаясь скрыть нашу наготу. Папочка скользит за мою спину, его тени лижут мои внутренние стороны бёдер, чтобы собрать нашу смешанную сперму и протолкнуть её обратно в меня.
Я упираюсь руками в верстак, чтобы удержаться под напором его силы внутри моей киски, всё моё тело дрожит.
Винсент напрягается, пытается отстраниться от приближающегося Джеймса, но теневые цепи держат его крепко.
— Знаешь, что значит это слово, Винсент? Насильник? — он произносит его медленно, смакуя каждый слог. — Оно значит, что ты взял то, что тебе не принадлежало. Значит, что ты использовал свою власть, чтобы сломать того, кто меньше тебя. Значит, что ты трус, который не мог получить желаемое без силы.
Он прижимает кончик ножа к коже Винсента, чуть ниже грудины.
— Я вырежу это на тебе, чтобы ты запомнил, кто ты такой. Не шериф. Не мужчина. Насильник. И Ад узнает это, даже если здесь будут только четверо нас, ты и тьма.
Папочка тянет меня назад, к себе, пока его тени продолжают медленно трахать меня.
Джеймс начинает резать.
Нож острый, поэтому плоть расходится под ним, как вода, оставляя тонкую красную линию, которая наливается кровью. Винсент хнычет, дёргается, но с тенями Папочки в горле он не может кричать. Джеймс работает медленно, намеренно, от сосредоточенности высунув кончик языка между губами.
Первая буква принимает форму, изогнутую и изящную, произведение искусства.
— «Н», — говорит Джеймс. — Для ненужного. Для ничтожества. Для нечисти человеческой, которой ты являешься.
Он переходит ко второй букве.
— «А», — говорит он. — Для агонии. Для той, что ты дарил другим. Для той, что теперь станет твоей.
Третья буква.
— «С», — говорит он. — Для стервятника. Для того, как ты выслеживал. Для того, как наносил удар, когда никто не смотрел.
Он продолжает, буква за буквой, каждая сопровождается словом, приговором, осуждением. «И» — инфекция. «Л» — липкая грязь. «Ь» — мягкотелая трусость. «Н» — настоящая правда. «И» — изъян. «К» — клеймо.
К тому моменту, как он добирается до последней буквы, слово становится чётким и красным, тянется от грудины Винсента к боку. «НАСИЛЬНИК». Девять букв. Девять ран, окружённых бесчисленными ожогами от сигар. Девять истин, вырезанных на его плоти.
— Ох, о чём я только думал? — Джеймс стучит себя по лбу. — Кожа так быстро высыхает, когда ты мёртв. Лучше вырезать слово на кости.
Винсент стонет, низко, по-животному.
Джеймс лезвием ножа срезает кожу Винсента, обнажая белую поверхность рёбер под ней, и начинает резать снова.
Звук здесь другой: скрежет, царапанье, глубокая вибрация, которая проходит сквозь тело Винсента и заставляет его дрожать.
  
— «Н», — снова говорит Джеймс, его нож скребёт по кости. — Для напоминания. Даже если ты забудешь, кость всё равно будет нести метку того, кто ты такой.
Он вырезает остаток слова на его рёберных костях, буква за буквой, каждый штрих — постоянство, которое переживёт его кожу, его мышцы, саму его жизнь.