Шелковый Путь (ЛП)

— Что это? — спросил Уильям.
— Это за кадило и серебряный крест, — сказал он.
— За кадило?
— И за серебряный крест. Император завладел ими.
— Ты отдал их ему? Но они не были принесены в дар!
— Похоже, это не имеет значения. Сартак говорит мне, что все золотые и серебряные предметы в царстве по закону изымаются Императором в казну. Владеть такими металлами — преступление для всех, кроме самого Хубилая. Но взамен он дает тебе это.
  
Уильям уставился на листы бумаги в своей руке. Они были сделаны из коры тутового дерева и помечены киноварной печатью Императора. На обеих сторонах была надпись на уйгурском.
— Бумага? Это еще одно оскорбление?
— Они называют это бумажными деньгами. Их можно обменять на товары, как если бы это были монеты.
— Они держат тебя за дурака.
— Напротив, брат Уильям. Я ходил с Сартаком на базар и купил эти сливы за одну из таких бумажек. Торговцы безропотно взяли мою бумагу и вдобавок дали мне вот эту связку монет. — Он поднял нитку монет, каждая с отверстием в центре, нанизанных на тонкую бечевку.
Уильям уставился на него. Бумажные деньги! Кто когда-либо слышал о таком? Он повернулся к окну. С карниза крыши из расщепленного бамбука на него скалился золотой дракон.
— Я выражу протест самому Императору. Когда у нас следующая аудиенция? Нам многое нужно обсудить.
— У нас аудиенция сегодня после полудня.
— Будем надеяться, на этот раз он не будет пьян.
— Будем также надеяться, что на этот раз ты будешь говорить с ним, как подобает говорить с правителем, а не как нищий в твоей церкви, пришедший на исповедь.
— Не тебе учить меня, как вести дела Церкви!
— Я, право, не понимаю, почему Папа выбрал тебя своим посланником. Разве он ничего не говорил тебе о соблюдении приличий, когда говоришь с царевичем чужого королевства?
— Все люди равны перед Богом.
— Мы не перед Богом. Мы перед царем татар. Хороший посол должен уметь кланяться и пресмыкаться. Так почему же Папа послал тебя? Он надеялся от тебя избавиться?
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что если бы я перевел все, что ты говорил, нам обоим отрубили бы головы еще в Алеппо и с тех пор еще дюжину раз.
— Меня выбрали за мое рвение и за мою любовь ко Христу, а не за то, что я искусен в словах. Бог направляет меня во всем, что я делаю.
— Или это потому, что никто другой не был достаточно безумен, чтобы на это пойти?
— Как ты смеешь так со мной говорить!
— Да, я думаю, так оно и есть. Тобой можно пожертвовать. И никто другой из близких к Папе не считал, что это правильно. — Он бросил в него остатки императорской бумаги, выходя. — Вот, — сказал он, — купи себе слив.
***
 LXXVI 
Для их второй встречи они встретились с Императором не в великом Зале для аудиенций, а были проведены через пару крытых ворот в святилище парка за дворцом. Этот двор, как сказал Жоссерану Сартак, был отведен для личных утех Хубилая.
Это был самый прекрасный сад, какой Жоссеран когда-либо видел. Зеленые черепичные павильоны уютно расположились среди рощ ив и бамбука, а солнце рябило, как ртуть, на неподвижной глади большого озера. Рыбы долголетия — как их называли китайцы — лениво плавали в тени горбатых мостов с балюстрадами из резного камня. Павлины смотрели на них с холодным подозрением королей, белые лебеди безмятежно плавали между цветами лотоса или расправляли свои длинные крылья на солнце.
Они прошли по аллее ив. Впереди Жоссеран увидел белую юрту Императора — скорее символ, ибо ее роскошное убранство затмевало все, что Жоссеран видел в степи. Она была возведена на возвышении из утрамбованной земли и окружена мощеными дворами и плакучими ивами. Над деревьями на фоне неба плыли желтое бумажное солнце и сине-оранжевый бумажный змей — игрушки придворных детей.
Пока они ждали, чтобы их впустили, Сартак прошептал Жоссерану, что они должны приблизиться к трону Императора на коленях. Жоссеран передал эти указания монаху, с предсказуемым результатом.
— Я отказываюсь! — прошипел тот. — Я достаточно гнул колени перед этими дикарями! Отныне я преклоняю колени лишь перед Богом!
— Разве мы это не обсуждали? Ты здесь не инквизитор, ты посланник Папы к чужому царю!
— Это кощунство!
— Отдай кесарю кесарево.
Уильям колебался. На его лице отражалась дюжина противоречивых эмоций. Наконец он признал мудрость слов Жоссерана. Когда камергер пришел за ними, он опустился на колени рядом с Жоссераном, и так они снова приблизились к Сыну Неба.
Внутри было тепло. Придворные в своих красных парчовых халатах и странных шлемах были заняты своими шелковыми веерами. Веера были жесткими, круглыми и украшены акварелью и каллиграфией, и порхали, как тысяча ярко раскрашенных бабочек. Жоссеран заметил, что многие из знати также носили маленькие, изящно вырезанные вазочки, в которые они время от времени сплевывали; это для того, чтобы не быть вынужденными плевать на ковры Императора. Татарские музыканты играли за большой ширмой, двухструнные лютни, гонги и барабаны создавали мелодии, режущие слух Жоссерана.
Император, казалось, сегодня был более расположен их принять. По крайней мере, трезв. Он возлежал на троне из золота и слоновой кости. На нем был шлем с ободком из кованого золота и халат из багряного шелка. Ноги его были обуты в короткие кожаные сапоги с загнутыми носами в татарском стиле. На этот раз рядом с ним не было Пагба-ламы в качестве посредника. Его золотые глаза были такими же бдительными и томными, как у кошки.
Жоссерану и Уильяму было велено оставаться на коленях, но один из слуг по крайней мере принес им серебряную чашу, наполненную черным кумысом.
Уильям отказался.
— Ему не нравится наше вино? — спросил Император напрямую у Жоссерана.
— Ему это запрещено нашей верой, — ответил Жоссеран.
— Он не пьет? По моему опыту общения с христианами, это не так. Тебе тоже запрещено?
— Я не священник.
— Значит, тебе нравится наше вино?
— Очень.
— А чаша тебе нравится?
— Она очень хороша, — ответил Жоссеран, гадая, к чему ведет этот допрос.
— Ее называют «Гнев Чингисхана».
Жоссеран осмотрел ее, размышляя, почему она так высоко ценится. Это была большая чаша, покрытая серебром, но очень простая и без украшений.
— Она сделана из черепа вождя, который бросил вызов моему деду, — объяснил Хубилай. — Он захватил его и приказал сварить живьем в котле. Когда тот умер, он отрубил ему голову своим собственным мечом и велел оправить череп в серебро. — Он сделал паузу, чтобы дать своим гостям переварить эту информацию. — В варварских землях у вас есть такие сосуды?
Осознавая скрытую угрозу, Жоссеран заверил его, что нет.
— Что он говорит? — потребовал Уильям.
— Он сообщает мне, что эта чаша сделана из головы одного из врагов его деда.
Уильям перекрестился.
— Дикари!
— А что говорит этот другой? — спросил Хубилай.
Жоссеран замялся, прежде чем ответить.
— Он трепещет в вашем присутствии, — сказал он, — и желает передать теплые пожелания от своего господина.
Император удовлетворенно хмыкнул.
— Скажи ему, я приношу ему благую весть о единой и истинной вере и обещание жизни вечной для него и всех его подданных!
— Уймись, — рявкнул Жоссеран.
— Я посланник самого Папы! Я не умолкну! Ради этого я и проделал этот путь. Ты будешь переводить для меня, пока я читаю этому типу папскую буллу!
Жоссеран повернулся к Императору.
— Мы желаем принести вам слово о христианской вере, которая несет надежду и радость людям повсюedу.
— В нашем царстве уже есть Сияющая Религия.
  
— Но это не истинная форма нашей веры.
Император мягко улыбнулся.
— Мар Салах, митрополит Шанду, говорит, что это вы — не истинные христиане и что мне не следует вас слушать.
Жоссеран воспринял эту новость без всякого выражения. Уильям с нетерпением ждал его перевода. Жоссеран передал ему слово в слово.