Шелковый Путь (ЛП)

— Внутри была лишь горстка людей. Но это неважно. Это значит, что у Христа здесь есть опора.
— Впрочем, до Папы им может не быть особого дела.
Уильям пропустил это мимо ушей.
— Нам нужно лишь вернуть этих последователей несторианской ереси в лоно Рима, и мы сможем построить здесь сильную церковь. Как только мы должным образом донесем слово Божье до этих татар, мы сможем вместе изгнать магометан не только из Святой земли, но, возможно, и с лица земли!
  
«Маловероятно, — подумал Жоссеран, — учитывая, что многие татары тоже были последователями Магомета». Но если в Шанду и впрямь была христианская церковь, это все же сулило большие надежды на будущее.
— Ты должен немедленно пойти со мной и поговорить с их священником!
Жоссеран покачал головой.
— Нам надлежит быть немного осмотрительнее. Не забывай, их основателя вытравили из Константинополя римские священники. Вряд ли они будут нас любить.
Уильям кивнул.
— Ты прав, тамплиер. Моя любовь к Богу делает меня безрассудным.
— Нам следует больше узнать о татарах и их царе, прежде чем действовать.
— Да. Да, я должен научиться терпению. — Он взял Жоссерана за плечи, и на один ужасный миг Жоссерану показалось, что тот сейчас его обнимет. — Я чувствую, нам суждено совершить здесь добрые дела! Я пойду сейчас и предамся молитве. Я должен возблагодарить Бога за этот знак и в тишине прислушаться к Его слову.
Он повернулся и вышел из комнаты.
Жоссеран вздохнул и подошел к окну. Было поздно, и на город опустилась ночь. Он чувствовал отчаянную усталость. Слова Уильяма эхом отдавались в его голове. «Я чувствую, нам суждено совершить здесь добрые дела». Что ж, это было бы неожиданно. Все, о чем он думал до сих пор, — это делать все, что в его силах.
Их покои во дворце были роскошны. Комната Жоссерана была увешана занавесями из горностая и шелка. Его кровать не походила ни на одну, что он когда-либо видел; у нее была резная рама, и с трех сторон она была закрыта ширмами из белого атласа, расписанными изящными акварелями с водопадами и бамбуковыми рощами. Покрывала были подбиты шелковой ватой.
В комнате стояло несколько низких столиков, все из полированного черного лака, и несколько изысканных нефритовых украшений в форме слонов и драконов. Но самым любопытным предметом был фарфоровый кот с масляной лампой, хитроумно спрятанной у него в голове. Ночью, когда лампу зажигали, глаза кота, казалось, светились в темноте.
Вся комната была напоена благоуханием ладана и сандалового дерева. «Далеко, — подумал он, — от голых кирпичных стен и жесткой деревянной койки моей монашеской кельи в Акре».
Весь этот город был как сон. «Если я когда-нибудь вернусь в Труа и расскажу своим двоюродным братьям-баронам о том, что я видел, они все назовут меня лжецом».
Он в изнеможении рухнул на кровать и уснул.
***
 LXXV 
На следующее утро Сартак разбудил его. Он сказал, что его назначили сопровождать Жоссерана, пока тот будет в Шанду, и его первая обязанность — проводить его к казначею Хубилая, Ахмаду.
— Великий хан желает еще одной аудиенции сегодня после полудня, — сказал Сартак, когда они шли по террасе.
— Надеюсь, на этот раз он не уснет во время нашего разговора.
Сартак ухмыльнулся.
— Я тоже надеюсь. Может, тебе стоит попытаться рассказать ему что-нибудь интересное.
«Я-то ожидал, что он будет ловить каждое наше слово», — подумал Жоссеран. Ему и в голову не приходило, что посланник, проделавший шестимесячный путь ради аудиенции, должен еще и развлекать его.
— Скажи мне, Сартак. Какая у тебя вера?
Тот пожал плечами.
— Я магометанин.
— Не понимаю. Как это может быть? Я хожу по этому городу и повсюду вижу магометан. У них свой базар, своя больница, своя мечеть. И все же на протяжении всего нашего пути я своими глазами видел, как вы сражались с ними и разоряли их поселки и города. Хан, чьи войска должны были сопровождать меня в Каракорум, был магометанином. А теперь ты говоришь мне, что сам исповедуешь их веру.
— Война не имеет никакого отношения к богам. Богов много. Но если кто-то не преклонит колено перед нашим Великим ханом, его нужно заставить покориться.
— Значит, все эти люди, которых вы покорили, — ваши рабы?
Сартак выглядел искренне озадаченным.
— Рабы? Люди платят нам налоги, но это право каждого правителя собирать налоги со своих подданных. Но мы, татары, — воины, а не писцы. Поэтому мы собираем самых мудрых и лучших отовсюду, чтобы они помогали нам править. Так у нас есть конфуцианские писцы, тибетские святые люди, несториане, уйгуры — со всей нашей империи. Они не рабы. Некоторые из них даже очень богаты.
— Значит, вы воюете с магометанами не потому, что они магометане?
— Конечно, нет. Из них получаются хорошие счетоводы. Они понимают в торговле шелком. — Сартак хлопнул его по плечу и рассмеялся. — Ты очень странный человек, варвар. Клянусь, я тебя никогда не пойму!
Жоссеран начал осознавать тщетность планов Уильяма, да и своих собственных. Когда они отправлялись из Акры, он и его собратья-латиняне верили, что присутствие христиан среди татар означает, что их дело найдет особое расположение у их хана. Теперь ему было ясно, что ни одна религия не пользовалась у татар особым благоволением. Жестокость Хулагу к сарацинам в Алеппо и Багдаде была не типичной, а лишь тактической.
Но как объяснить это Уильяму?
Сокровищница находилась в одном из больших дворцов по другую сторону великого двора; это был просторный зал, темный от вишневого дерева, открытый в сады с одной стороны. Сам Ахмад был магометанином в белых одеждах с седой бородой. Он сидел, скрестив ноги, на богатом ковре цвета бургундского вина и павлиньей синевы, в окружении своих прислужников, а вокруг него на коврах лежали свитки на деревянных стержнях, счеты и стопки бумаги тутового цвета.
Жоссерану без церемоний вручили несколько листов этой бумаги. Это, как объяснил Ахмад, было в обмен на серебряное кадило и серебряный крест Уильяма, которые следовало немедленно отдать. Теперь они были собственностью Императора.
И его бесцеремонно выпроводили.
— Эти татары, я не понимаю, — сказал Жоссеран Уильяму. — Они завоеватели всех земель, по которым мы ехали эти шесть месяцев, и все же они позволяют магометанам и идолопоклонникам свободно исповедовать свои религии. Более того, они даже принимают их богов. Говорят, любимая жена Хубилая — идолопоклонница и поклоняется этому Боркану. В Фергане Кайду был открытым магометанином. А по всем донесениям, жена Хулагу — несторианка.
— Это их слабость, — ответил Уильям. — Слабость, которую мы должны использовать.
— Или, скорее, их сила? Некоторые назвали бы такую терпимость добродетелью.
— Истинная вера не терпит терпимости! Это оскорбление для единого и истинного Бога! У этих татар нет постоянного бога, поэтому они ищут другого. Вот почему Господь привел нас сюда. Чтобы показать им единый и истинный путь.
«Возможно, — подумал Жоссеран. — И все же дела в Святой земле могли бы пойти для нас всех лучше, прояви мы хоть немного их выдержки».
Уильям прочел его мысли.
— У тебя еретические мысли, тамплиер. Если бы не защита твоего ордена, ты бы давно оказался перед инквизитором.
— Я знаю лишь то, что эти татары завоевали полмира, в то время как мы едва удерживаем наши немногие замки в Утремере. Возможно, нам есть чему у них поучиться.
— Учиться у них?
— Эти татары никогда не ведут войн за свою веру. Они позволяют людям самим решать, какого бога им выбирать. Они не подавляют ни одной идеи. Они впитывают что-то от каждого, и это делает их сильнее, а не слабее.
  
Уильям с ужасом уставился на него. «Без сомнения, он уже мечтает о своих тисках для пальцев и удобном костре», — подумал Жоссеран.
— Добрый христианин защищает свою веру от всех неверных. Поступать иначе — значит снова распинать нашего Господа.
— Ты священник, — сказал Жоссеран, — так что я уверен, ты должен быть прав. — Он решил больше ничего не говорить; он и так уже сказал слишком много. Он протянул Уильяму листы тутовой бумаги, которые дал ему Ахмад, и сунул их ему в руку.