Профессор-Целитель (СИ)

— Благодарю, папенька, — покорно склонила голову Анна.
— А с вами, Григорий Романович, — бросил напоследок Лазарев, — мы ещё не закончили, будьте уверены.
— Как скажете, Иван Николаевич, — кивнул я.
Глаз ректора чуть дёрнулся — такого спокойствия он, похоже, тоже не ожидал. Развернулся и пошагал прочь.
— До свидания, Григорий Романович, — улыбнулась мне Анна и последовала за отцом.
  
Когда они скрылись в тени и бой лазаревской трости затих, в коридоре больницы наконец-то стало спокойно.
— Выходите, Людмила, — обернулся я в другую сторону, где в тени за углом пряталась служащая. — Вы что-то хотели?
Женщина выглянула, опасливо осмотрелась и быстрыми шажками посеменила ко мне.
— Да, Григорий Романович. В двести первой никак не угомонятся: Митяй на боль в животе жалуется. Всех соседей уже разбудил, ирод!
— Митяй? Двести первая? — нахмурился я. — С чем он к нам попал?
— Так лихорадка была. Причём уже собирались… того, — кивнула она головой в сторону.
— Куда — того? — насторожился я.
Или живот у Митяя — не самая большая проблема, или я чего-то не понимаю.
— Ой, нет! — опомнилась Людмила. — Вы не о том подумали. Выписывать, в смысле, собирались. Ну, полегчало ему.
— Это значит, он на больничных харчах начал на живот жаловаться. Нехорошо. Ведите меня к нему, будем смотреть, — я пошагал к лестнице.
Людмила очень уж рьяно побежала за мной и принялась объясняться:
— И ничего не на больничных! Не на больничных, Григорий Романович! У нас всех одинаково кормят, и никто не жаловался. Да он наверняка раздобыл где-нибудь какие-нибудь булочки несвежие или ещё какую дрянь, вот и заболел живот. Ничего не на больничных, уж будьте уверены! Мы своих пациентов кормим отменно! Самой здоровой овсяной кашей. На воде, как полагается.
Я устало улыбнулся. Эффект от кофе уже давно прошёл, но тяжёлые смены, когда вопреки усталости приходится держать голову ясной, руки твёрдыми — это часть работы медика.
Ну ничего, осталось чуть больше часа. Сдюжим!
━─━────༺༻────━─━
Я проснулся в холодном поту и несколько секунд глядел в деревянный потолок своей старой потрёпанной комнаты. Дышал часто и глубоко, грудь тяжело вздымалась, но разум быстро начал отделять сон от реальности, и, выровняв дыхание, я скинул с себя одеяло и сел на кровать.
Впервые мне приснилась прошлая жизнь, точнее, самый её конец. Всё было как наяву, и это здорово напугало.
Ведь я снова пережил свою смерть.
Но, что примечательно, всплыли детали, которые я раньше не помнил. Важные детали. Потому что они отвечали на вопрос, что я принёс сюда из прошлой жизни. В новом мире и новом теле, когда более-менее пришёл в себя, я то и дело задавался этим вопросом. Старался не думать о нём часто, однако всё же…
Удалось ли мне спасти ту женщину?
Молодая совсем, ещё жить да жить. Её имя пропало из памяти, но это было неважно. Важнее, что я помнил её саму. Бедняжке сначала не повезло очутиться в неблагополучном районе и попасть под разбойное нападение, а затем — в карете скорой помощи, которую на полном ходу снёс долбанутый водила.
Раньше я помнил лишь мгновение перед ударом. Помнил, как сгруппировал её и закрыл собой — единственное, что я мог сделать, кроме как попытаться спастись самому.
Затем — ослепляющая вспышка ксеноновых фар, и…
И всё.
Дальше была старая квартирка, сгоревшая пентаграмма и стетоскоп в своих-чужих руках.
Но теперь, во сне, всплыло ещё одно воспоминание. Как угасающим разумом я видел, что она дышала и избежала критических травм. Остальное-то я успел поправить до аварии.
Я тогда сделал всё, что было только возможно. Я всегда выкладывался на сто процентов даже в самой незатейливой операции или во время консультации. Но в тот раз я сделал куда больше. Хотелось бы верить, что это оказалось не зря.
После того как нервы успокоились, на душе стало легче. Но что это было — забытое воспоминание, которое решило напомнить о себе таким вот образом?
Или просто мозг захотел подсластить пилюлю…
Разум успокоился, а вот руки всё ещё немного дрожали. Если разум перенёсся куда легче и когнитивные функции восстанавливались быстро, то с самим организмом всё обстояло иначе. Тело новое, и оно меня подводило: и в тот раз, когда я не успел отпрыгнуть от стула, и потом при встрече с Лазаревым. Оно будто не поспевало за мной.
Наверное, грех жаловаться. Я ведь получил тело значительно моложе прежнего. Но если не буду следить за ним, пользы от этого не так уж и много.
В работе врача… ну теперь уж лекаря, вообще очень важно держать тело в тонусе. Тяжёлые операции, долгие изнуряющие дежурства требуют силы и выносливости. Иногда ведь случается и работа прямо во время какого-нибудь чрезвычайного происшествия. И в таком случае от твоей способности выдерживать физические нагрузки зависит слишком многое.
В общем, телом нужно заниматься. А раз уж у меня сегодня выходной, как раз есть время решить этот вопрос. Так что я встал, умылся и спустился во двор, где уже на скамейке грелся на солнышке Фома Лукич, наш дворник.
— Доброго утречка! — приветствовал я.
Солнце ударило в глаза, пришлось сощуриться. Но пока я спал, видимо, успел пройти дождь, и нагретый воздух был влажным.
— Всем бы утречко после обеда, господин, — ухмыльнулся он из-под лёгкой летней шляпы. — Что, Григорий Романович, была тяжёлая ночка?
— Ещё какая, — улыбнулся я в ответ, доставая карманные часы. — И ночка, и вечер, и день. Вчера вообще денёк выдался тот ещё… — взглянул на циферблат. — Ого, и правда. Уже полдня прошло.
— Слыхал, слыхал, — Фома сел на скамью и снял шляпу. — А ещё слыхал, вы многих хороших людей спасли, Григорий Романович.
— Ничего себе слухи, как по городу расходятся, — хмыкнул я. — Что, прямо я спас?
— Прямо вы спасли, — кивнул Фома. — Там же много наших знакомых работает на этом алхимическом заводе, они рассказали родным, а те уж всем остальным. Да и Тамарка о вас столько хорошего натрепала, сколько за всю жизнь не говорила.
— Знакомы с Тамарой Семёновной? — удивился я.
— Конечно, — кивнул Фома. — Мы с её кумом в трактире каждую седмицу… ну, вы понимаете.
— Понимаю, конечно, — кивнул я.
Как тесен мир, однако. Петербург даже в этом времени немалый город, но уже складывается впечатление, что все обо всём знают.
— А завод жалко, — вздохнул Фома, сдвинув шляпу на затылок. — Он ведь на слуху был, платят много, а желающих поработать ещё больше. Было… Теперь-то, наверное, хозяин будет не такой щедрый.
— А хозяин уцелел? — спросил я.
— Да кто ж его знает, — пожал плечами Фома. — Уж это мне у вас спрашивать надоть, а не наоборот.
— Значит, будем надеяться на лучшее, — протянул я и задумчиво взглянул в сторону арки, выходящей на улицу. — Слушай, Фома, а тётя Авдотья пирожки уже не продаёт?
— Нет, конечно, — хмыкнул дворник. — Она ещё до обеда всё своё добро распродала. Сами знаете, Авдотьины пирожки долго не лежат!
— Угу, — нахмурился я, и мой живот заурчал от недовольства.
Помимо прочего, у меня была одна очень серьёзная проблема в новом мире. Возможно, серьёзнее даже чем сожжённый Источник. А именно — питание.
Деньги у меня ограничены, а времени разбираться в местных продуктовых лавках и способах приготовления пищи в условиях доходного дома как-то не находилось. По старой холостяцкой привычке я перебивался то пирожками у тёти Авдотьи (очень вкусными, кстати), то ещё каким фастфудом девятнадцатого века.
Он здесь, кстати, был довольно хорошо развит. Пирожки — самое ходовое. Ну ещё всякие сушки, яблоки в сахаре, запечённые груши на палочке — уличные торговцы предлагали их на каждом углу. В общем, выбор имелся.
  
Но мне срочно требовалась нормальная еда. После ужина в ресторане с Задориным я вспомнил, каково это — есть нормальное горячее. И теперь было очень сложно вернуться даже к таким замечательным пирожкам, как у тёти Авдотьи.