Профессор-Целитель (СИ)

— Да какая разница. Негоже это, мужчине баб… в смысле, женщин щупать да осматривать. Это ж срам какой!
Ага, понятно…
Подумал было я, но Маргарита не остановилась.
— А когда студентов ваших приводят? Кошмар, самый настоящий!
— Во, точно говоришь! — кивнула другая пациентка, со сломанной рукой. — Стоишь в исподнем, а на тебя целая толпа пялится!
— И ладно мы, взрослые бабы, — подхватила Маргарита. — Они ж Маруську тоже как на выставку выпячивают!
  
Девчушка надула губы и опустила взгляд. Видно, не нравилась ей эта тема.
— А ежели хворь в каком срамном месте? — добавила пациентка со сломанной ногой. — Это ж проще помереть, чесслово! Могут в энтот ваш университет притащить, да напоказ молодняку, в чём мать родила. Знавала я одну такую, несчастную… не, — помотала она головой. — Я лучше помру, но на такое не соглашусь ни в жись!
— И ведь не откажешь, — буркнула Маргарита. — Деньги платить за лечение нечем, вот и приходится соглашаться. А иначе выгонят.
Выгонят?
Нет, что медицина тут платная, я знал. Но чтоб всё настолько плохо было — этого, видимо, ещё не понимал.
Тяжёлая ситуация. Я переглянулся с Анной и понял, почему она тоже так странно на меня смотрела.
— Так что скорее осматривайте меня, господин лекарь, — мрачно заключила Маргарита. — И лягу я спать. Может, хоть завтра очередь моя дойдёт, и вернусь я домой, к детям и муженьку.
Систему в пару щелчков не поменяешь. Но кое-что было в моих силах прямо сейчас.
Ширмы. Их в больнице наверняка хватает, просто никто не удосужился толком посчитать. Женские осмотры при студентах — только с ассистенткой-женщиной и только с согласия, произнесённого вслух. И отдельный час обхода, когда в отделении нет ни одного постороннего.
Мелочи, за которые Лазарев меня не похвалит и Черепин точно попробует прикопать. Зато Маргарита перестанет смотреть на лекаря как на палача, а лекарь начнёт получать честные ответы вместо «всё хорошо, барин». Из честных ответов, между прочим, и складываются диагнозы.
С Маргаритой всё было нормально, если не считать небольшого обострения её проблемы. Но это пройдёт, нужен покой.
Мы с Анной вышли из палаты и молча двинулись к кабинету дежурного лекаря. Уже у самой двери я решил всё же поделиться одной идеей.
— Анна Ивановна, возможно, я знаю, как исцелить Маргариту, — заявил я.
Девушка, которая с того разговора ходила с мрачным видом, вдруг изменилась в лице. Глаза её будто ожили.
— Правда, Григорий Романович? Это же замечательно.
— Да, — кивнул я и перешёл на шёпот, чтобы слышала только Анна. — Но есть одна проблема. Я не смогу провести операцию. Скажем так, по некоторым причинам, которые пока что не готов разглашать.
— Не стоит, господин Вересаев, — прервала Анна. — Я знаю о вашей проблеме. Отец рассказал. Вы уж простите его, он… — Тут Анна снова нахмурилась, но уже на какую-то другую тему, которую сбросила, встряхнув головой. — Впрочем, неважно. Я могу вам помочь?
— Именно об этом я и хотел вас попросить, — кивнул я.
В том, что Лазарев рассказал дочери о моём якобы травмированном Источнике, нет ничего удивительного. Это лишь вопрос времени, когда об этом узнают все, и я могу лишь подготовиться должным образом.
— Только скажите, что нужно сделать! — воспряла Анна. — Я готова хоть сейчас приступать.
— Нет, — помотал я головой. — Не сейчас. Операция будет сложная, следует подготовиться. И уж точно её не стоит проводить после подобных тяжёлых деньков. Я вам сообщу в ближайшее время и…
Тут мои слова прервал знакомый стук, похожий на грохот грома. Анна тоже услышала его и вздрогнула, расширив глаза.
Мы разом обернулись и увидели, как из тени коридора на свет выходит Иван Николаевич. Вид у него был чрезвычайно сердитый. И должен признаться, впервые я почувствовал угрозу с его стороны. Малую толику того трепета, который испытывали перед ним все вокруг.
— Анна… — стальным голосом произнёс он, но при этом взглянул на меня острым ледяным взглядом. — Потрудись объяснить, что здесь происходит!
  
Глава 14
 
Оказывается, до этого момента я ещё никогда не видел Лазарева по-настоящему злым. Я даже смог ощутить, какой трепет он внушал всем вокруг.
Быть может, что-то от предшественника в моём теле ещё осталось, потому что на пару мгновений по спине пробежал холодок. Усилием воли я подавил эту слабость и встретил ректора спокойным кивком.
— Доброй ночи, Иван Николаевич, — приветствовал я. — У вас что-то случилось?
— Григорий Романович, — процедил он, и я вдруг почувствовал резкий импульс странной энергии, будто пронзивший меня насквозь. Она оставила послевкусие, похожее на лёгкое покалывание в пальцах. Словно электрическое, но не холодное. И это уже не было реакцией нового тела, а прямое воздействие Лазарева.
— Батюшка, — тоненьким голосом пропищала Анна. — Я хотела как лучше. Григорий Романович и так работал в поте лица, вот поэтому я…
— Григорий Романович, — прервал её Лазарев, — в состоянии провести одно ночное дежурство без посторонней помощи. Иначе какой из него лекарь? А ты, дочь, не смеешь ставить меня в столь неловкое положение. Ты хоть представляешь, каково мне было по прибытии с места аварии услышать, что ты отправилась на ночное дежурство вопреки правилам. Да к тому же в сопровождении мужчины! Ты можешь хотя бы представить, какие слухи поползут и как это подставит под удар меня? Нет — всю нашу семью!
— Папенька… — чуть не разрыдалась Анна. — Прости, я не хотела. Я всего лишь…
— Позвольте сказать, — вступил я в их разговор.
Лазарев гневно взглянул на меня, но в этот раз новое тело даже не рыпнулось, так что он наткнулся на мой спокойный холодный взгляд.
Это явно ему не понравилось, но плевать. Традиции — это хорошо. По меркам прошлой жизни я был довольно консервативен. Однако традиции не должны идти вразрез со здравым смыслом и мешать прогрессу.
— Анна Ивановна, — не дожидаясь дозволения, заговорил я, — оказала неоценимую помощь в недавнем инциденте. И уверяю вас, Иван Николаевич, никаких непристойностей между нами не было. Куда непристойнее то, что во всей больнице не нашлось подобающего места, где сударыня могла бы перевести дух и привести себя в порядок.
— Григорий Романович, — процедил Лазарев. — С вами у меня будет отдельный разговор. А впредь не смейте вмешиваться в чужие беседы.
— А вы тогда не упоминайте меня в беседе, которая ко мне не должна относиться, Иван Николаевич, — парировал я.
Воздух в коридоре вдруг будто потяжелел и высох. Лазарев не стал кричать. Он замолчал на несколько долгих секунд, опираясь на трость, и смотрел на меня так, словно я был неудачным анатомическим препаратом.
— Молодость прощает дерзость, Вересаев, — голос ректора опустился до глухого шёпота, который разнёсся по коридору громче любого крика. — Но она не прощает глупости. Не путайте моё терпение с вашей безнаказанностью.
Молодость? А я ведь и сам чувствовал, как внутри вскипает злость, и на мгновение не смог её обуздать. Это тело и правда ещё не полностью подчиняется моей воле, а гормоны пытаются диктовать свои условия.
Молодой запал мне нравится, иногда можно поддаться порывам, но я привык контролировать эмоции. Особенно в таких острых разговорах.
Следовало действовать более обдуманно, но теперь обстановка накалилась до такой степени, что, казалось, от стен сейчас полетят искры. И Анна это заметила.
— Папенька! — выступила она вперёд и встала между нами с Лазаревым. — Папенька, прости, пожалуйста. Я хотела как лучше, поверь. Давай вернёмся домой, ты ведь устал? Я, если честно, тоже. А Григорий Романович без проблем справится с дежурством и без меня, я в этом убедилась.
  
Лазарев некоторое время молча смотрел на свою дочь. Затем медленно перевёл взгляд на меня, вздохнул, как ему казалось, незаметно, и наконец-то изрёк:
— Хорошо, Анна. Экипаж уже нас ждёт. Мы закончим наш разговор дома.