В царстве тьмы. Оккультная трилогия
Он встал и в волнении зашагал по комнате, но уравновешенная и благоразумная натура вскоре взяла верх: он бросился в кресло и думал, отирая лоб: «Я в самом деле, кажется, схожу с ума! Можно ли поддаваться таким нелепым бредням? Ведь я действительно стар для такой девочки! Да и никогда я не отделаюсь от баронессы: полип этот крепко вцепился в меня и является Немезидой за мой подлый поступок… И зачем только ввязался я в эту гнусную связь?!.»
Мрачный и раздраженный, он встал и пошел спать.
Под впечатлением ночной прогулки Мэри долго не могла уснуть и думала о Вадиме Викторовиче: она сравнивала с доктором двух своих поклонников — Поля Норденскиольда и Эрика Раутенфельда — и, странное дело, преимущество оказывалось на стороне Заторского: он красивее и привлекательнее обоих. Сердце ее билось сильнее при воспоминании о загадочном выражении его глаз и тех вспыхнувших искрах, которые никогда не загорались в присутствии баронессы…
На другой день за завтраком Вадим Викторович принял свой обычный тон, хотя казался веселее обыкновенного. Он играл с детьми в крокет и лаун-теннис, бегал на гигантских шагах, а развеселившаяся Мэри совсем подружилась с ним, совершенно забыв о разнице в возрасте.
После игры в мяч Борис остановился, чтобы перевести дух, и, отирая потный лоб, неожиданно спросил:
— Слушай-ка, дядя Вадим, почему это мама все говорит, что ты старик? А ты и бегаешь скоро, и ноги у тебя не хуже, чем у нас.
Мэри громко расхохоталась, а доктор повернулся и пристально посмотрел на нее.
— Мария Михайловна, а вы также находите, что я очень стар?
— Совсем нет. Наоборот, я нахожу, что вы молоды, — ответила она, сильно краснея.
— Благодарю. А теперь, чтобы оправдать вашу хорошую аттестацию, предлагаю еще партию лаун-тенниса, — засмеялся он.
День прошел весело. Едва допили чай, как, к общему удивлению, явилась баронесса, которую ожидали только на другой день. Она пояснила, что болезнь отца оказалась ложной тревогой, а так как старик чувствовал себя хорошо, то она и поспешила вернуться.
Присутствие баронессы подействовало на Вадима Викторовича: он перестал смеяться и болтать, отказавшись затем играть в мяч, когда дети пришли звать его.
— Почему вы не хотите, доктор? Идите, идите. В ваши годы полезно иногда движение, — заметила баронесса.
Слова казались веселыми и шутливыми, но в тоне слышалась злая насмешка, проскальзывавшая и во взгляде. Увидев резкий отрицательный жест доктора, Мэри с детьми ушла с террасы. Вадим Викторович поставил на стол тарелку с земляникой, которую держал в руках, и, весь красный, повернулся к баронессе, насупив брови.
— Серьезно прошу вас, Анастасия Андреевна, воздержаться впредь от шуток дурного тона, к которым вы пристрастились. Я не считаю себя такой развалиной и настолько дряхлым, чтобы приходилось удивляться, если я сделаю какое-либо движение.
Баронесса разразилась грубым смехом и дружески похлопала его по плечу:
— Успокойтесь, мой милый! Конечно, вы не старик, но если вздумали бы прыгать и бегать с такими ребятами, как Лиза, Мэри и Борис, которые вам в дети годятся, то это было бы смешно. Мэри, правда, восемнадцать лет, и она так прелестна, что я думала одно время предложить ее вам в невесты, но затем убедилась, к сожалению, что она слишком наивна и юна, а потому положительно не годится в жены такому серьезному человеку. Возможно даже, что ввиду разницы в летах и родители ее не согласились бы, тем более что по некоторым намекам Анны Петровны можно догадываться, на ком они остановили свой выбор. Но поговорим о другом: я забыла сказать, что завтра у нас будут гости. Я встретила Поля Норденскиольда и пригласила его с двоюродными братьями, тоже моряками, на несколько дней в Зельденбург. Надо же как-нибудь развлечь молодежь, а мы с вами немного стары для этого.
Доктор молча выслушал эту веселую и как будто произнесенную невинным тоном тираду, но он чувствовал выпущенные когти, которые царапнули его, подчеркнув возраст, словно отделявший его ото всего юного и прекрасного, что могло ему нравиться. В эту минуту он ощутил почти ненависть к надоевшей ему стареющей женщине, язвительный язык которой ставил преграды и создавал пропасти между ним и очаровательным существом, соблазнительным видением носившимся в его воображении минувшей ночью. Ему казалось, что невидимая тяжесть давит на него, что темнело и задергивалось пеленой все: и солнце, и веселость, которая со вчерашнего дня охватила его существо и наполняла сердце. Грубая правда, беспощадно бросаемая ему в лицо, гласила: «Ты стар, и преступно было бы связать с собою этот весенний цветок». А ему так хотелось быть молодым — для нее одной и ни для кого другого…
Наступило продолжительное молчание. Доктор взял газету и, казалось, был поглощен чтением, а баронесса ела землянику, перелистывая привезенный из города модный журнал.
Прошло, может быть, с полчаса, и донесся шум голосов, а минуту спустя Мэри с Борисом ураганом вбежали по ступенькам террасы и, с трудом переводя дыхание, остановились перед доктором.
— Вадим Викторович, пойдемте играть с нами. Пришли две дочки управляющего и его сын, студент, у нас ничего не выходит. Пойдемте, пойдемте! Вы так хорошо умеете устраивать игры! — умоляла Мэри, а Борис в это время повис на шее доктора.
Видя, что он молчит в нерешительности, Мэри обратилась к баронессе:
— Анастасия Андреевна, скажите Вадиму Викторовичу, чтобы он шел играть! Пожалуйста!
— Но дитя мое, я не имею такой власти над ним и не держу его: пусть идет играть с молодежью, если ему это нравится и приятно, — ответила баронесса, принужденно смеясь.
Доктор не слушал ее и видел только чудные, с мольбой и лаской обращенные на него глаза Мэри. Поддавшись их обаянию, он встал, и шалуны увели его.
Анастасия Андреевна осталась сидеть на террасе, сумрачная и обозленная: ее не пригласили участвовать в играх. Почему? Неужели считали слишком старой? В эту минуту она почувствовала внезапную тяжесть в ногах. Конечно, это просто нервная слабость после дороги… а впрочем, и лучше, может быть, не принимать участия в игре. Вдруг оказалось бы, что бегать ей слишком тяжело? Было бы ужасно смешно… Но она свое возьмет!
Когда крики и веселые голоса игравших возвестили, что оживление достигло высшей степени, Анастасия Андреевна встала и оперлась о перила. Играли на усыпанной песком площадке недалеко от террасы, и ее взгляд впился в Вадима Викторовича. Как он проворен и ловок! Ни на минуту не отстает от своих юных товарищей… Завистливое, злобное выражение исказило лицо баронессы. Он действительно еще молод и может претендовать на восемнадцатилетнюю жену, не рискуя казаться смешным… но только она никогда этого не допустит.
Вечер прошел весело, и было уже довольно поздно, когда усталая и разгоряченная Мэри ушла в свою комнату. Ей не хотелось спать, и она собралась написать несколько писем. Она разделась, накинула пеньюар, отпустила горничную и уселась в своей гостиной.
Комната выходила в сад, и из окна была видна стеклянная галерея, соединявшая со старым замком новое крыло. Там помещался доктор; он тоже, вероятно, был у себя: окна были освещены, и на спущенной шторе вырисовывалась тень человека, ходившего по комнате.
Окончив три длинных письма — отцу, матери и тете, — Мэри решила лечь, так как было уже около двух часов. Лампу она погасила, но, желая еще насладиться воздухом, открыла окно и полной грудью вдыхала чистый и свежий аромат ночи. Окна Вадима Викторовича все еще были освещены — значит, он еще работал. «Какой он любезный и обаятельный, когда захочет», — подумала Мэри, вспоминая весело проведенный вечер. Вдруг она вздрогнула и откинулась: в стеклянной галерее появилась женская фигура, очевидно направлявшаяся к комнате доктора; эта женщина была хорошо знакома Мэри. Несколько минут спустя на опущенной шторе отразились две тени.
