В царстве тьмы. Оккультная трилогия
Баронесса покраснела, закусила губы, и злой огонек сверкнул в ее глазах. Не говоря ни слова, она повернулась и вышла, а доктор тоже встал и пошел в столовую.
Как тень выскользнула Мэри из своей засады и хотела, сделав крюк, войти в столовую с противоположной стороны, но, войдя в будуар баронессы, увидела ту стоящей перед открытым шифоньером. В это время горничная ставила на стол раскрытый дорожный мешок.
— Оставьте мешок, Матреша, и идите скорей уложить маленькую корзинку и одеться, я возьму вас с собою, — произнесла Анастасия Андреевна, отпуская горничную, а потом, увидев стоявшую в недоумении Мэри, весело попросила ее: — Помогите мне, милочка, наполнить эти флаконы одеколоном, духами и т. д. и уложить все в этот сак, а я достану платки и другие мелочи. Только здесь слишком темно… — Она повернула выключатель.
Розовый свет озарил будуар и белую стройную фигуру девушки, принявшейся усердно наполнять флаконы. Анастасия Андреевна с минуту смотрела на нее с загадочным выражением, а потом небрежно заметила, нагнувшись над ящиком:
— Какая незадача Вадиму Викторовичу: он так радовался возможности провести со мною эти два дня, а мне надо ехать. Он, конечно, хотел сопровождать меня, но я положительно отказалась. Бедняга безумно влюблен в меня и слоняется за мною, как болонка, но, так как ему настоятельно необходим отдых, я воспротивилась такой глупости и беру с собой горничную — для его успокоения, что я не одна.
К счастью, баронесса продолжала рыться в ящике, иначе она подметила бы взгляд Мэри, смущенной столь наглой ее ложью. Ведь та слышала собственными ушами, что Вадим Викторович отказался ехать с баронессой, и видела, как он старался избежать ее объятий. Но к чему Анастасия Андреевна лжет? Почему хвастается и выставляет напоказ внушенное ею чувство, когда в ее же интересах следовало бы скрывать это ото всех? Мэри не находила ответа на все эти вопросы и, чтобы скрыть свое смущение, усердно принялась за укладку флаконов и носовых платков.
Сынишка баронессы, прибежавший сказать, что ужин подан, дал другое направление разговору, и все пошли в столовую.
Крайне заинтересованная, Мэри украдкой наблюдала за предполагаемыми возлюбленными, но не могла уловить ни одного нежного взгляда со стороны доктора. Баронесса же трещала, словно сорока, и не обращала внимания на своего обожателя. Когда доложили, что экипаж подан, Анастасия Андреевна объявила, что Вадиму Викторовичу незачем провожать ее.
— Путь довольно далекий, а вам необходим отдых, да и лошади с кучером устанут, а потому им гораздо лучше отдохнуть до завтра в Ревеле, — прибавила она, нежно прощаясь с детьми и Мэри. — Вам же, Вадим Викторович, я поручаю развлекать без меня мою юную приятельницу. Конечно, вы не так молоды, чтобы забавить Мэри, но постарайтесь, встряхните свои старые кости: это вам тоже будет полезно.
В глазах баронессы светилось выражение лукавства, а в голосе слышалось словно какое-то глубокое значение. Но доктор будто ничего не заметил и не обиделся на причисление к разряду стариков: с любезной улыбкой поцеловал он руку баронессы, пожелал ей доброго пути, а затем все проводили ее до экипажа.
Когда вышли на террасу, откуда виднелось море, Заторский неожиданно спросил:
— Мария Михайловна, не желаете ли прокатиться в лодке? Ночь роскошная, и еще не поздно. Если вы боитесь довериться мне, то могу вас уверить, что гребу хорошо, да и море как зеркало.
— О! Я нисколько не боюсь и очень рада прокатиться, — ответила Мэри с заблестевшими от удовольствия глазами.
— В таком случае переоденьтесь поскорее, ночью на воде все-таки свежо, и вы можете простудиться.
— Да мне вовсе не холодно, уверяю вас! Я накину оренбургский платок.
— Нет, нет, надо надеть шерстяное платье, а пока вы будете одеваться, я угощу конфетами Лизу и Бориса. Мать не позволяет им кататься по морю, и потому я не могу взять их с собой.
Совет одеться теплее был высказан таким властным тоном, что Мэри без дальнейшего спора побежала в свою комнату, а доктор задумчивым взором проводил стройную фигуру молодой девушки и потом кликнул Лизу с братом.
В своей комнате Мэри быстро сообразила, что надеть, чтобы было тепло и к лицу. Позвонив горничной, она приказала подать ей белое суконное платье с таким же кимоно на белой атласной подкладке. Она не стала снимать бусы из горного хрусталя, которые на ней были днем, и внимательно оглядела себя в зеркале. Сегодня девушке хотелось быть интересной и нравиться, и она осталась довольна увиденным в зеркале.
Счастливая, спустилась она опять вниз, где встретила ожидавшего ее у лестницы Вадима Викторовича.
— Ну вот, теперь я не боюсь, что вы простудитесь, — улыбнулся он.
Они сошли к берегу и сели в лодку. Море тихо дремало, и дремотное волшебное сияние белой ночи заливало все кругом точно дневным светом. Они были еще недалеко от берега, когда Мэри заметила:
— Ах! Жаль, что со мною нет мандолины, а то я бы спела итальянскую песенку, которой выучилась у гондольера, когда в прошлом году была с мамой в Венеции. Там ночи были чудные, и мы каждый вечер катались по каналу Гранде.
— А разве вы не можете петь без мандолины?
— Нет, без аккомпанемента я не пела.
— В таком случае я могу сходить за инструментом, пока мы еще не ушли далеко.
Не дождавшись ответа, он несколькими ударами весел вернул лодку в бухту, привязал ее и проворно взбежал по лестнице. Мэри внимательно следила за ним глазами, а потом подумала, пожав плечами: «Да он вовсе не кажется старым! Хотела бы я знать, почему Анастасия Андреевна так настойчиво твердит всегда, что он стар?..»
Через несколько минут Вадим Викторович вернулся с полученной от горничной мандолиной, и Мэри после небольшой прелюдии запела итальянскую баркаролу.
Голос ее был не особенно велик, но восхитительно мягкого бархатного отлива и обработан в хорошей школе, а пела она с чувством и огоньком.
Со странным волнением слушал ее Заторский и не отрываясь смотрел на очаровательное личико молодой девушки. И вдруг неожиданно для себя он сравнил баронессу, уже увядшую женщину, с этим весенним, едва распустившимся цветком.
Звуки чудного, ласкающего голоса пленяли доктора, а цепи, связывавшие с баронессой, показались ему тяжелыми, словно железные.
Когда Мэри кончила, он попросил ее спеть еще, что та охотно исполнила, а доктор слушал все с бо́льшим восторгом. В эти минуты он совершенно забыл все благоразумные проекты, которые излагал тетке относительно своего будущего, и ему казалось, что обладание этим юным и чистым существом было бы упоительным счастьем.
Мэри также была радостно взволнована: катание вдвоем приводило ее в восторг, и веселые глазки ласково глядели на спутника. Вадим Викторович представлялся ей теперь совсем другим, нежели бывал в присутствии баронессы: холодное равнодушие исчезло, пленительная улыбка скрашивала и молодила черты лица, и глаза оживились, точно с них спала завеса и открыла под личиной бесстрастного и непроницаемого ученого подлинного человека, душе которого сродни все свойственные смертному слабости и страсти.
Говорили сперва они мало, и оба находились под обаянием охватившего их настроения. Доктор первый нарушил молчание:
— Пора покинуть заколдованный мир ундин и вернуться к прозаической действительности, — сказал он, улыбаясь и направляя лодку к берегу.
Когда Мэри выскочила на пристань, из волос ее выпала украшавшая голову красная роза. Вадим Викторович поднял цветок и спросил, прицепляя его к бутоньерке:
— Могу я сохранить ее?
Мэри утвердительно кивнула головой, но сопровождавший вопрос взгляд был так загадочен, что она вспыхнула и, чтобы выйти из замешательства, поспешила сказать:
— Благодарю вас, Вадим Викторович, за огромное доставленное мне удовольствие.
— Оно было взаимно, — ответил он, задержав на секунду протянутую ему ручку.
Вернувшись в свою комнату, он открыл окно, прислонился к нему и задумчиво стал нюхать розу. Аромат цветка словно пробудил в нем бурные мысли. В его воображении встал образ Мэри, такой, какой он ее сейчас видел: очаровательной, как воплощенное искушение. Невольно сравнивал он ослепительно свежий цвет ее лица с подмалеванной физиономией баронессы, большие, ясные и веселые глазки Мэри — с лукавым взглядом Анастасии Андреевны и ее несносной, грубой страстью. В эту минуту его возлюбленная была ему положительно противна. Эта ведьма преграждает ему путь к счастью и не выпустит из когтей, а согласие ее на его женитьбу притворно: чтобы закрыть ему доступ к сердцу прелестного ребенка, она будет глумиться над ним в присутствии Мэри.