Основатель (СИ)
— Китайские сапоги, говорите…
— А нынче же посмотрите! Чистый франт! — хмыкнул отец Николай. — Не скажешь, что беспоповец-раскольник. А, между прочим, такую одежду носить у них грехом считается. Да и борода подстрижена! Это у раскольника-то?
— Так, может, это и не раскольник вовсе?
— Э, не-ет! У меня глаз-алмаз, и память на лица хорошая. Вот, помнится, в прошлом году…
Я не слушал уже — всматривался в раскольника-франта… Крепкая осанистая фигура, седоватая, аккуратно подстриженная борода…
Вот франт обернулся… Поправил шляпу, царапнув палубу быстрым цепким взглядом.
Он! — тот час же узнал я. Тот самый.
Странник!
Или, как он назвался — Сергий… Вредитель, диверсант! Бомбист, динамитчик чертов… Если это, правда, все он. Но, не пойман не вор, однако… И вес же, не худо бы проследить! Хотя бы, по мере возможностей. Куда пойдет, с кем повстречается…
Как раз спустили сходни. Простившись с попутчиками, я бросился бегом…
Да где же он, черт? Ага, вот… Серый сюртук, черные панталоны. Штиблеты, белая сорочка с галстуком и стоячим воротником, низко надвинутая на глаза шляпа. В левой руке — объемистый саквояж коричневой кожи. Не хватало только трости.
Ага! Берет извозчика… Дешевого «Ваньку»…
А больше-то никого и нет! Одни подводы…
Хотя…
— Эй, эй, любезный! — махнув рукой, я остановил «лихача».
Пара норовистых лошадей, лаковая коляска. Дорого! Но, что делать?
— Куда изволите-с, господин хороший?
— Вон за тем «ванькой»! Кажется, там знакомец мой.
— Так, может, господин, покричать?
— Нет. Позади поедем. Вот тебе пока рубль!
— Как прикажете-с! Н-но, залетнаи! Н-но!
Лаковая коляска ходко покатила за «ванькой». Ехали минут двадцать. Свернув с Набережной к Собору, проехали по Губернской, затем повернули на Санкт-Петербургскую…
Женская гимназия… лабазы… торговые ряды… универсальный магазин Кунста и Альберса… Снова поворот. Уютная зеленная улочка. Двухэтажные купеческие особнячки…
Около одного из них «ванька» остановился. Расплатившись, странник поправил шляпу и вошел в здание. По-видимому — какое-то присутствие, контора…
Отпустив извозчика, я с самым беспечным видом прошел мимо. Скосив глаза, зацепил взглядом вывеску:
«Редакция газеты 'Амурский вестникъ».
Газета! Одна-ако! Однако, интересно, что там староверу надо?
Выждав минут двадцать, я все же заглянул в редакцию, справившись о страннике у первого же попавшегося письмоводителя — молодого человека в расстегнутом сюртуке и съехавшем набок галстуке.
— Ищу знакомого. Вроде, к вам зашел…
Если встретимся — так и скажу. Мол, рад, что доброго знакомца встретил!
— Он, может быть, у редактора?
— Так… я — редактор! — юноша несколько смущенно развел руками. — То есть — его товарищ… заместитель. А господин главный редактор сейчас в отъезде! Ой… Вы про своего знакомого спрашивали? Пожилой господин в сером таком сюртуке?
— Да-да, он!
— Так он ушел, минут как десять… — поморгал молодой человек. — Верно, черным ходом. Спросил, как дворами быстрее пройти… Торопился куда-то.
Торопился… Верно, меня углядел! А я-то растяпа… Впрочем, уже кое-что ясно. Значит, есть, что скрывать!
— А чего он заходил-то?
— Да так… про газету спросил. Большой ли тираж, да про что обычно печатаем. Кто редактор, кто заместитель. Купил пару номеров да взял визитки. И ушел. Я даже как зовут — не запомнил. Помню, что тоже газетчик, из Иркутска.
Газетчик из Иркутска? Ну-ну… Интересно, и зачем ему понадобилась эта редакция? Скорее всего, просто сбрасывал «хвост». Меня, то есть. Да! Так оно и есть. А, впрочем, черт с ним… Дела надо делать — плотников искать, сговариваться.
Немного отдохнув в «Савое», я там же и пообедал, после чего нанес визит господину Морозову, коммерции советнику, сведущему во всех городских делах. Прямо так, без всяких предупреждений, и заявился в его двухэтажный, каменный особняк с ампирными львами у подъезда! Мне было простительно — все-таки только что из тайги.
Надо сказать, Павел Игнатьевич не разочаровал…
— А, Александр Андреич! Ну, заходи, заходи. Как там, в форте? Давай-ка, отобедай с нами! Уже? Ну-у… Плотники? С плотниками я тебе помогу. Нескольких артельных лично знаю! Сейчас, напишу записки… Тебе зачем плотники-то? Крепость ставить задумал? Ах, пилораму… и дебаркадер еще… Хорошее дело! Вот… Обратишься… Не за что! Что-что? Ах, Елизавета Петровна… Так в особняке должна бы сегодня быть. В каком — ты знаешь…
* * *— Мокий Парменыч, честь имею кланяться!
— А! Василий Данилыч! Откуда?
— С пристани.
— Встречали кого-нибудь?
— Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.
— Не «Ниццу» ли, Василий Данилыч?
— Да, «Ниццу». А что?
— Резво бегает, сильный пароход.
Вот тут я едва не расхохотался. Помнится, в исходнике пароход назывался «Ласточкой». А вот тут… Теперь ясно, кто был спонсором спектакля!
Всех, участвующих в действии — Вожеватого, Кнурова и Гаврилу — играли совсем молодые актеры, и играли — от души!
Нет, было здОрово! Я держал в своей руке хрупкую ладонь Лизаветы и чувствовал себя влюбленным мальчишкой. Хотелось петь, плясать и творить разные безумства. А еще…
— Как славно играют! — наклонившись, шепнула мне на ухо Елизавета Петровна. — И пьеса — славная! Нет, право же, славная.
От запаха ее духов меня бросило в жар.
— Да, славная, — согласился я. — Однако же, грустная.
— Ну, если разобраться, так и «Ревизор» не очень веселый!
— «Ревизор»? Хм…
— Тсс! Тихо, Александр Андреич! На нас уже оглядываются… Мешаем смотреть!
После спектакля я взял извозчика и проводил Лизавету до самого дома — уютного двухэтажного особняка, расположенного на Губернской улице. Прощаясь, поцеловал ручку… снедаемый несбыточными надеждами, как гимназист…
Впрочем, почему несбыточными? Если бы вдруг…
— Мохнатый шмель… на душистый хмель… — вспомнив фильм, вполголоса напел я.
Лизавета вскинула брови:
— Что это вы такое спели? Вот, прямо сейчас.
— Так… привязалась песенка…
— Скорей, романс… И довольно милый! Ах, Александр… Андреевич… как же хорошо, что мы с вами встретились! Я… я не только это вечер имею в виду…
Эх, был бы на дворе двадцать первый век! Все бы сладилось куда как проще и быстрее. Здесь же… Здесь же торопиться было нельзя! Отношения должны были развиваться неспешно, словно бы сами по себе. Иначе не принято. Торопливость в столь деликатных делах — прямое оскорбление. Так что — неторопливо, неспешно…
Правда, во время этой неспешности Лизу вполне могли выдать замуж! Барышень в эти времена особо не спрашивали, брак — дело родительское…
— Вы что загрустили, Александр Андреевич? Только что напевали… и вот…
— Боюсь, что долго вас не увижу, — честно признался я.
Барышня негромко расхохоталась:
— Почему же долго? Кажется, до вашего прииска теперь регулярное пароходное сообщение, нет?
— Да. Регулярное…
— Так приезжайте хоть каждую неделю! Обязательно увидимся и куда-нибудь сходим. Вот, скоро в женской гимназии открывается ярмарка ученических рукоделий. А в пансионе фрау Эльзы фон Оффенбах — фотографическая выставка! Представляете?
— Да уж! — рассмеялся я. — Фотографическую выставку никак нельзя пропустить! Сходим?
— Конечно же! И с большим удовольствием.
Я снова поцеловал ручку. И придержал нежную девичью ладонь, быть может, чуть дольше, чем требовали приличия…
Длинные ресницы Лизы трепетно дрогнули…
— Ну… все же — пора! Вон уже и свет в окнах зажгли… Ждут!
— Я тоже будут ждать, — прошептал я. — Нашей следующей встречи…
— И я… До свидания, Александр Андреевич! Au revoir.
* * *На следующий день я успел повидаться с Пелагеей, передав ей поклоны от всех наших, и сговориться с артелью плотников. После чего со спокойным сердцем сел на пароход. На этот раз это была белоснежная заднеколесная «Ницца». Которую, к слову, как раз и рекламировали в слегка переделанной пьесе!