Основатель (СИ)

— Прошу, — сказал он. — Это недалеко.
Я взглянул на мальчишку. Тот стоял с опущенной головой, словно чувствуя вину.
— Не бойся, парень, — сказал я ему. — Иди домой.
Мальчишка кивнул и, не оглядываясь, быстро побежал вниз по улице. Я посмотрел на мужчину.
— Ведите, — сказал я.
Мы прошли через ещё два переулка, потом через узкий проход между ветхими заборами, и я понял, что мы углубляемся в ту часть города, которую даже местные старались обходить стороной. Трущобы. Дома стояли криво, окна были забиты досками, а земля под ногами превратилась в жидкую грязь, несмотря на то, что дождь давно кончился.
  
— Мы почти пришли, — сказал незнакомец, не оборачиваясь.
Он остановился перед массивными воротами, обшитыми листовым железом. Ворота вели на территорию старой фабрики — когда-то здесь, видимо, был кирпичный завод. Теперь всё пришло в запустение. Стены покрылись мхом, окна были выбиты.
Незнакомец постучал в ворота — три удара, пауза, ещё два. Где-то за железом лязгнул засов, и ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться внутрь.
— Входите, — сказал незнакомец и первым шагнул в темноту.
Я помедлил секунду, оглянулся на пустую улицу, потом сделал шаг следом. Внутри было сумрачно. Глаза привыкали к темноте, и я начал различать очертания — высокие своды, ржавые балки, груды мусора по углам.
И люди. Много людей. Они стояли вдоль стен, сидели на ящиках, лежали на тюфяках, набитых соломой. Все — мужчины. Все — взрослые, крепкие, с обветренными лицами и жёсткими глазами. Некоторые были в рваной одежде, некоторые — в том, что осталось от арестантских роб. У многих — шрамы, у некоторых — татуировки, какие обычно бывают у каторжников.
Я медленно перевёл взгляд с одного лица на другое. Двадцать, двадцать пять, тридцать. Все смотрели на меня — не враждебно, но настороженно. Как на того, кто может решить их судьбу.
Вот ведь черт… А ведь та старушка говорила про бежавших заключённых, которые человечину едят. Не соврала значит?
Из темноты шагнул человек. Высокий, широкоплечий, с седой, коротко стриженной головой и глубоким шрамом через всю правую щёку. Одет он был чище остальных — в добротную кожаную куртку и сапоги. Он шёл спокойно, уверенно, и все остальные смотрели на него, как на главного.
Он остановился в трёх шагах от меня и вдруг — поклонился. Не низко, но с достоинством.
— Александр Андреевич, — сказал он низким, хрипловатым голосом. — Простите, что пришлось прибегнуть к таким методам. Мы не хотели вас пугать. Но другого способа встретиться с вами у нас не было.
Я смотрел на него, стараясь понять, что происходит. Этот человек явно был не простым каторжником — в нём чувствовалась стать, привычка командовать, опыт.
— Кто вы? — спросил я.
— Меня зовут Ефим Ильич Колыванов, — ответил он. — Я был приказчиком у купца Лазарева. Пять лет назад меня по ложному доносу осудили на каторгу за кражу хозяйского добра. Я не крал. Меня подставили.
— И что же вы хотите от меня? — осторожно спросил я.
«Денег. Они хотят денег. Чего же еще?»
— Мы готовы на любую работу, — сказал Ефим. — Земляные работы, лес, золото, охрана, даже строительство. Мы можем делать всё. Мы не боимся тяжелого труда. Мы боимся только одного — вернуться в каторгу.
— Подождите… — такой ответ меня смутил. — Вы что, хотите…
— Александр Андреевич, возьмите нас к себе в форт? — закончил за меня Ефим.
  
Глава XXIII
 
Вот так новость. Я думал меня тут будут резать и грабить, но никак не ожидал, что все повернется в такую сторону.
Я посмотрел на Ефима. Разыгрывает меня? Нет, полностью серьёзен.
— Сколько вас? — спросил я.
— Тридцать два человека, — ответил он. — Все — мужики. Все — крепкие, здоровые. Некоторые — бывшие плотники, четверо — печники, двое — кузнецы. Есть лесорубы, есть землекопы.
— Интересно, — протянул я, не веря такой удаче. — За что получили сроки? Небось убийцы?
— Душегубов нет среди нас, Александр Андреевич, если вы это имеете ввиду, — сказал Ефим. — Все по своей бедноте и нужде попали в тюрьму.
Я ухмыльнулся — знакомые слова. Все так говорят — не виноват, подставили, обманули, обдурили. А копни глубже…
— Все мы из бедных семей, все работящие, крестьяне. А что с таких взять? Последнее забрали, а потом кто за долги угодил, кто на воровстве поймался. Лешка вон, для отца своего больного буханку хлеба украл, да в аптеке микстуру какую-то стащил, чтобы тому больно не было. Ну его и схватили. А я мешок муки украл. У всех похожая история. Поэтому и объединились, и поэтому получилось всем вместе так далеко уйти. Общее горе объединяет. Сашка вон только молодой, жандарму по пьяни лицо набил.
— А что он меня задирал? — подал голос паренек. — Мать мою нехорошим словом называл. Ну я ему и…
«Однако, — подумал я. — Работники и в самом деле хорошие. На бандитов и головорезов и в самом деле не сильно похожи, крестьяне».
— Если вы сбежали с каторги, как вы оказались в Благовещенске? — спросил я. — Это же тысячи вёрст. Кто вам помогал?
Ефим усмехнулся.
— Нам помогали люди, которые тоже когда-то были на каторге. Кто сбежал, кто отбыл срок. Есть такие — люди, которые знают тайгу, знают дороги, знают, как уйти от погони. Они довели нас до города и сказали: «Здесь есть человек, который может вас приютить». И показали на вас.
Я медленно перевёл дух. Весь день был похож на безумный сон, и теперь этот разговор казался мне ещё одним сном — странным, опасным, но почему-то настоящим.
Разум мой кричал: «Нет! Это безумие! Тридцать два беглых каторжника в форте — это смертный приговор всему делу». Но сердце, чёрт бы его побрал, понимало: эти люди не враги. Они просто устали. И они готовы работать.
«Если майор Зверев узнает об этом — а он узнает, он же разведчик, и скоро придет туда, — он просто закроет форт. Или, хуже, арестует всех нас. Я не могу рисковать всем, что построил»
— Ефим Ильич, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Вы понимаете, о чём просите? В моём форте — закон и порядок. Люди, которые работают и верят мне. И вдруг я привожу туда тридцать два беглых каторжника.
Ефим молчал. Он не спорил, не оправдывался — понимал, что это бесполезно в его положении.
— Мы не просим вас рисковать, Александр Андреевич, — тихо сказал он. — Мы просим шанс. Если вы нас примете — мы будем жить в тайге, в охотничьих избушках. Да где угодно. Мы не покажемся в форте, пока вы не разрешите. Мы будем работать вахтами. Просто дайте нам работу и пищу. Вот и все, чего мы просим.
Я покачал головой. Внутри меня шла борьба. Одна часть меня кричала, что это безумие, что я не имею права брать на себя такую ответственность. Другая — более тихая, но настойчивая — напоминала: форту нужно расширение. Нужны люди. Нужны руки. А где их взять? Вольных рабочих на Амуре — кот наплакал. Переселенцы идут медленно, местные не хотят уходить с насиженных мест. А тут — тридцать два человека. Тридцать две пары рук. Тридцать две судьбы.
— Вы даже не знаете, что я строю, — сказал я, глядя на Ефима. — Форт — это не просто золото. Это дома, пристань, лазарет, мастерские. Я не могу рисковать всем этим.
— Мы знаем, — сказал он. — Мы слышали о вас. Ваши люди говорят, что вы — справедливый человек. Что вы даёте работу тем, кто хочет работать. Мы не просим денег вперёд. Мы просим только еду и крышу над головой. И обещаем работать так, как никто другой.
Я задумался. Перед глазами встала картина: форт, пристань, дебаркадер, пароходы. И вдруг — тридцать новых лиц. Тридцать человек, которые будут работать в тайге, валить лес, строить новые кордоны, охранять границы. С ними я смогу расширить свои владения. Смогу поставить заслоны на подступах к форту. Открою еще один промывочных шлюз, а может и два. И если хунхузы или китайцы решат напасть — у меня будет своя маленькая армия.
  
Но если майор Зверев узнает…
Но ведь можно же и не показывать их посторонним. Спрятать, растворить среди толпы. Сейчас они выглядят красноречиво — арестантская роба, нечёсаные, грязные. Но если преобразить их немного… Может, и получится. Эх, рискованно… Впрочем, кто не рискует, тот не пьет шампанского.