Основатель (СИ)

Староверы закричали. Несколько человек бросились врассыпную, но Зосима стоял на месте, не двигаясь, и его ружье снова выстрелило — на этот раз в сторону Базиля. Пуля чиркнула по камню, выбив сноп искр, и начальник охраны ответил, пригнувшись за стволом поваленной лиственницы.
Я вытащил револьвер и выстрелил в ответ. Не целясь, больше для острастки, но пуля, судя по звуку, попала в кого-то из староверов — кто-то охнул, и стрельба с той стороны на мгновение стихла.
  
— Пелагея, в пещеру! — крикнул я, толкая девушку к входу.
Она не спорила, просто нырнула в темноту, и я услышал, как ее сапоги застучали по каменным ступеням, уходя вниз. Хорошо. Хотя бы одна голова не в опасности.
Гарпанча выстрелил еще раз, потом еще. Я увидел, как один из староверов — молодой парень с рыжей бородкой — схватился за плечо и упал. Его ружье вылетело из рук и покатилось по мху. Второй старовер, пожилой, с седыми космами, рванул к лесу.
Зосима стоял посреди поляны, как вкопанный. Верит, что Бог ему поможет и убережет от пули? Глупец!
Старик перезарядил свое ружье Монтсторма, руки его — старые, костлявые, с толстыми венами — двигались быстро, привычно, как у человека, который делал это тысячи раз. Отступать он явно не собирался. И сдаваться как видимо тоже.
Я выстрелил снова. Пуля ударила в камень у его ног, и старец дернулся, но не отошел. Лишь посмотрел на меня, злостно, с издевкой, мол видишь, уберегает Всевышний.
— Ты умрешь, Антихрист! — закричал Зосима, вскидывая ружье.
Базиль выстрелил первым.
Пуля ударила старца в плечо. Зосима качнулся, но устоял, и его ружье, уже почти наведенное на меня, дрогнуло — и выстрелило вверх, в кроны кедров. Птицы с криком взмыли из веток.
Базиль выстрелил снова. Пуля попала Зосиме в грудь — чуть левее, туда, где сердце. Старец охнул, выронил ружье, и на его черном балахоне проступило темное пятно. Он сделал шаг вперед, потом второй, потом его ноги подкосились, и он упал лицом в мох.
Вокруг воцарилась тишина.
Староверы, видя, что их предводитель мертв, тут же и разбежались. Те, кто были живы, уже исчезли в лесу, и только двое остались на поляне — убитый молодой парень и сам Зосима.
— Твою мать, — выдохнул Базиль, поднимаясь на ноги. Его лицо было бледным, руки — все еще сжимали винтовку. Он глянул на меня, потом на Зосиму, потом снова на меня.
— Надо было просто ранить… — буркнул я.
— Он хотел убить вас, — ответил Базиль.
Я подошел к Зосиме, присел на корточки. Старец был еще жив — я слышал его хриплое дыхание, видел, как его руки царапают мох, словно он пытался подняться. Кровь текла из его груди, изо рта, смешиваясь со слюной.
— Зосима, — сказал я тихо. — Ты слышишь меня?
Старец дернулся, его глаза открылись. В них еще теплилась жизнь, но я видел, как она уходит.
— Ты… ты проклят… — прошептал он. — Ты умрешь… как я… умрешь…
И он умолк. Его голова упала набок, и глаза остановились, глядя на небо, сквозь кроны кедров. Смерть пришла тихо, почти мирно.
Базиль подошел ко мне, остановился рядом. Молчал. Потом перекрестился — неловко, как человек, который делает это редко.
Я поднялся, посмотрел на Гарпанчу. Тот стоял у валуна, сжимая в руке пистолет, его лицо было бледным. Он не привык убивать своих — староверы были чужими, но все равно людьми. Его трясло.
— Ну что, — сказал я, стараясь. — Пошли вниз. Надо решать, что делать с золотом.
* * *
Костер горел едва-едва, прячась в глубокой яме, вырытой Иваном. Сверху — накинутые еловые лапы, чтобы свет не разносился по округе. Мы сидели в тесном кругу, каждый чувствовал чужое дыхание и слышал, как в темноте шуршат ночные звери. Вокруг стена тайги, густой, черной и враждебной.
— Уходить надо, — сказал Иван, растирая раненое плечо. — Возвращаться в форт. Утром староверы вернутся. Сейчас они в страхе, но потом страх пройдет, а злоба останется. У них старец погиб — для них это, как у вас царя убили. Они не простят.
— Я знаю, — ответил я, глядя на угли костра. — Погоня будет. И не одна.
— Погоня? Огнев? — спросила Пелагея, и в её голосе прозвучала тревога. Девушка сидела рядом со мной, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого. Сейчас, в свете костра, она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее, хотя я знал, что внутри неё стальной стержень, который редко встречается даже у мужчин.
Я ответил. Имея на руках столько золота, за которым все так долго охотились, мы автоматически превращаемся в мишени. Убить нас захотят все — от Огнева, до старообрядцев и тунгусов, тех, кто остался в живых. Причем, мишени очень громоздкие, маломобильные. Одна телега, груженная динамитом и золотом. С такой быстро не погонишь.
А значит…
— Нам нужно разделиться, — вслух произнес я.
Слова мои повисли в воздухе, и я видел, как лица товарищей меняются — от удивления до понимания. Пелагея первая кивнула, словно давно ждала этого предложения. Базиль нахмурился, но промолчал, давая мне договорить.
— Нас слишком мало, чтобы защищать и золото, и самих себя, — продолжил я, обводя взглядом круг. — Если мы останемся все вместе, нас выследят и перебьют поодиночке. Огнев не успокоится, пока не вернет свое. Тыкупча будет искать золото до последнего вздоха. Староверы жаждут крови за своего старца. Мы — дичь, за которой идет охота с трех сторон.
— И что ты предлагаешь? — спросил Базиль. Я видел, как он сжимает перевязанную руку. Рана давала о себе знать, но он держался молодцом.
— Разделимся на две группы, — сказал я. — Одна, самая большая, уходит с золотом в форт Громов. Иван ее поведет — он знает тайные тропы, сможет уйти от погони. С ним — Кондратий, Митька, Еремей и братья-охотники. Они доставят золото в безопасное место. А заодно и приведут обратно подкрепление. Да! Старицу захватите с собой. Она вообще, где?
— Далеко не уходит. Молится.
— А вторая группа? — спросил Гарпанча. Он сидел чуть поодаль, и его глаза в темноте блестели, как у зверя.
— Вторая группа остается здесь, — ответил я. — Мы с Базилем и ты, Гарпанча. Мы будем отвлекать внимание на себя, давая возможность уйти основной группе. Будем идти к Ново-Воронежке, создавать видимость, что мы пытаемся прорваться к Амуру. Огнев клюнет на это — он не позволит нам уйти с тем, что мы знаем. А тем временем первая группа уйдет незамеченной.
— Это рискованно, — сказал Иван. — Если Огнев догадается…
— Он не догадается, — перебил я. — Он слишком самоуверен. Он будет думать, что мы пытаемся сбежать с его добром. И он поведет своих людей за нами. А вы в это время уйдете в другую сторону.
Повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает костер да где-то вдалеке ухает филин.
— А пленники?
Лучше б их было убить, но… Я же не варвар!
— Оставим в лесу. Рано или поздно развяжутся…
— Зря, — покачал головою Базиль. — Но, шеф, как знаете.
— А как же я? — вдруг подала голос Пелагея. И глянула на меня. — Я пойду с вами…
— Нет, — отрезал я. — Ты пойдешь в форт. Твой фотоаппарат — это наше главное доказательство против Огнева. Если нас поймают, то улики пропадут.
Я не хотел говорить правду о том, что будет, если нас поймают. Черт с ним, с фотоаппаратом. Там бы голову сохранить. Что вряд ли. Поэтому рисковать девушкой ни в коем случае нельзя.
— Что? — девушка вскочила, и в ее голосе послышалось возмущение. — Александр Андреевич, я не собираюсь сидеть в телеге, как мешок с картошкой! Я могу стрелять, я знаю здешние обычаи, я…
— Пелагея, возражения не принимаются.
— Но я могу остаться с тобой и сделать новые снимки, — не сдавалась девушка.
  
— Нет, — твердо сказал я. — Ты идешь с Иваном. Ты будешь беречь пластинки, как зеницу ока. И если с нами что-то случится — ты доберешься до города и передашь их в руки тех, кто сможет ими воспользоваться. Поняла?
Она хотела возразить, но я видел, как ее плечи опускаются, как она сглатывает комок, застрявший в горле. Потом она перевела взгляд на костер, и голос ее стал тише.