Основатель (СИ)
Опытный таежник, эвенк отличался этакой первобытно-природной наблюдательностью, и вполне мог приметить то, на что иной бы не обратил никакого внимания.
— А ничего не говорит, — усмехнулся каторжанин. — Он с кержаком и не разговаривал. Все больше — я. А кержак-то спрашивал, есть ли у нас, мол, лавка? Соль ему там надо, чай… Я сказал — есть.
— Ладно, — покивал я. — Сам-то он где сейчас?
— Так у крыльца стоит, ждет, — Кондратий развел руками. — Говорит, хочет старшему поклониться. Преставиться, стало быть. Иначе, сказал, нехорошо.
— Ну-у… правильно сказал, — я махнул рукою — Давай, зови. Поглядим, что за странник такой? Может, и про соседей наших чего нового узнаем.
Кондратий вышел… Снаружи послышались голоса, шаги… В дверь постучали:
— Можно?
— Входите, входите. Вот, к столу присаживайтесь.
Войдя, странник снял шапку…
Косматая борода… не такая уж и седая. Скорей, седоватая, как у меня. Взгляд внимательный, цепкий… И не сказать, что старик! Осанистый, крепкий… Посох такой… за дубину сойдет! Армячок поверх посконной рубахи, суконные штаны заправлены в китайские охотничьи «лодочки», кожаные, с матерчатым верхом. В таких удобно ходить по тайге, ноги не натирают. Котомка… ружья что-то не видно, видать, Базиль забрал. И правильно! Нечего чужим людям по форту с огнестрелом шататься, пусть и с охотничьим.
— Здравия вам и вашему прииску, господин хороший!
Странник улыбнулся, похоже, что искренне. Впрочем, из-за бороды не особо-то и видать.
— И вам не хворать, — покивал я. — Прошу, пользуйтесь нашим расположением.
— Благодарствуйте! Вот, это бы хорошо!
— Я — Громов, Александр Андреевич, купец и здесь — главный, — я продолжал разговор, пристально глядя на незнакомца. — А вы кто, откуда? Извините, если не секрет.
— Какой уж секрет, — хмыкнув, гость развел руками. — Странник я — человече Божий. А зовут — Сергий.
О как! Не Сергей, а Сергий. Ну, точно — кержак.
— Из тех я, мил человек, людей, что по старинной вере живут. Вот, по святым скитам пройти задумал Обет такой дал.
Завидев в углу икону Николая Угодника, Сергий перекрестился двумя перстами. Быстро и, как мне показалось, как-то пренебрежительно, хотя Николай Чудотоворец, епископ Мир-Ликийский, признавался почти всеми раскольниками, как один из самых чтимых святых.
Я кивнул:
— Понятно, понятно, что ж. Всяк на свою веру право имеет!
— О том и прежний государь наш, Олександр Николаевич, Царствие ему Небесное, говорил! — сразу же приосанился странник.
Вот тут он был прав. В прежнее царствование были упразднены различные ограничения, принятые к староверам в период правления Николая Первого. Отменили запрет на запись состояния старообрядцев в полиции, смягчили ограничения имущественных прав, даже предоставили права гражданские, правда, не всем, а только так называемый поповцам, лояльным к власти. Этим разрешали занимать руководящие должности, например, становиться сельскими старостами.
Еще разрешили открывать молельные дома, но только в тех губерниях и городах, где, численность староверов составляла не более пятисот человек. Так же старообрядцам, не принадлежавшим, как было написано в указе — к «особенно вредным сектам» разрешалось исполнять различного рода общественные должности, кроме должности волостного головы и сельского старшины, избираться на которые разрешалось только сторонникам Русской Православной Церкви.
Ну и так далее, по мелочи… Разрешалось выезжать за границу, признавались законными баки, заключённых по старообрядческим канонам. Соответственно, и дети, появившиеся в таких браках, считались законнорождёнными.
Что же касаемо «вредных» раскольничьих сект, то на них эти права не распространялись.
Какие именно секты считались «вредными», я как-то не очень разбирался… А кто разбирался? Михаил? Нет, вряд ли… Илья Фомич? Да откуда столичному медику это все знать? Кондратий? А вот тот — вполне может быть. Надо будет спросить при случае.
— Ну, что же… Милости просим! Как раз скоро лавка откроется… Вам там покажут, где…
Кстати, лавочник Кузьма Суворов тоже может много чего знать. Сейчас вот, откроет свою лавку… Заодно с чужим человеком покалякает, присмотрит.
* * *Лавочник явился с докладом уже под вечер. Постучал осторожненько:
— Можно, Александр Андреевич?
— Заходи, заходи, Кузьма… Садись! Сейчас и чайку…
— Я как раз — пряники…
— Ну? — поставив на печку чайник, я уселся напротив Суворова и пробуравил того взглядом. — Что скажешь?
— А что сказать? — развел руками Кузьма. — Странник, он странник и есть. Похоже, из беспоповцев.
— Из беспоповцев? — я покусал губы. — А ты сие с чего взял?
— Так ясно же! — вывалив в миску пряники, хохотнул лавочник. — Нетовец, або еще хуже — федосеевец. Больно уж себя блюдет. В строгости! Там в лавке-то у меня картинки… из журналов с девами… Ну, знаете, мыло да шляпки которые…
— А! Реклама!
— Так — плевался! Да ровно черт на ладан шипел! — Кузьма громко расхохотался и хлопнул себя по коленкам. — Одначе, соль взял. И чай.
— Ты сказал — федосеевцы? — сняв чайник, припомнил я. — Это кто ж такие?
— Так те же староверы! Токмо упертые, — лавочник покачал головой. — Феодосий такой, дьякон бывший, их основал… Давно, еще при Никоне… аль при Петре… Они, как и беспоповцы, церкву нашу православную не признают, за государя не молятся. А все вокруг обзывают обителью Антихриста! В строгости себя держат. Ране и не женились да сейчас послабления у них. Правда, смотря какой скит… Да я сам, сам чаечку-то плесну!
Потянувшись за чайником, Кузьма разлил чай по кружкам:
— Ну вот… Так они и живут. Там еще много кого есть… Есть филипповцы — те сами себя жгут! Есть просто кержаки, есть семейские, каменщики с Алтая… Но, эти, кажись, поповцы… Хотя, Бог их всех ведает!
* * *На следующий день, прямо с утра, зарядил дождь. Что, наверное, было и хорошо — для ускорения ледохода. Батюшка Амур прямо на глазах просыпался от зимней спячки. Уходя в никуда, плыли вниз по течению льдины, лезли на излучины, сталкивались и, казалось, стонали, прощаясь с долгой зимой. Слава Богу, пристань не пострадала — так на то и выбирали расположение! Чтоб не затерло льдом.
— Дождь закончится, настил стлать будем, — улыбнулся Полозов. — Ах, как же хочется уже настоящего дела! Откровенно сказать, надоела зима. Зато кряжи сделали! Теперь настил… И можно открывать кассу!
Инженер заглянул в «контору» с утра, спросить, не будет ли каких срочных распоряжений, да задержался на чай. Тем более, и ливень припустил, как из ведра.
— Скоро кончится, — глянув в окно, я указал на просветы меж тучами. — А пристань — да! Это славно! Хорошо, что сладили… Немного уже и осталось! Представляешь — пароходы! Это ж грузы можно заказывать, технику. Хоть из Америки даже!
— Да-а, транспорт — великое дело, — охотно поддержал Михаил. — Еще бы железную дорогу… Говорят, скоро начнут строить!
— Проведут, ничего! — разлив по кружкам чай, я размешал сахар серебряной ложечкой. — Желающих много найдется. Концессия окупится быстро! Думаю, веку к двадцатому с железной дорогой будем. Представляешь, экспресс — Владивосток — Благовещенск — Иркутск… Москва — Берлин — Париж… И так далее… А ведь будет же! Без всяких шуток — будет!
— Да уж, — покивал инженер. — В какое интересное время мы с вами живем, Александр Андреевич! Подумать только — девятнадцатый век! Век невиданного прогресса науки и техники!
Я поперхнулся чаем. Эх, знал бы ты, Миша…
— Думаю, в двадцатом веке не будет больше никаких войн, — оседлав любимую тему, продолжал философствовать Полозов. — Потому что — прогресс! Не только научный, технический, но общественный. Ведь люди всенепременно изменятся! Станут куда добрее, терпимее… Исчезнут нищета и болезни! Ну, про войны я уже сказал… Двадцатый, двадцать первый века — время нового человека! Человека сверхразумного! Человека-творца!