Основатель (СИ)

— А, пришёл, — сказала она глухо. — Антихрист. Пришёл насмехаться над старухой.
— Здравствуй, матушка, — я присел на лавку напротив, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без раздражения. — Я не насмехаться. Я поговорить.
— Поговорить… — она усмехнулась, обнажая жёлтые зубы. — О чём же с тобой говорить? Ты — слуга сатаны. Ты пароходы водишь по священной реке, бесовские фотографии распространяешь, отступниц укрываешь. Ты — погибель души русской. Что может быть общего у нас?
  
— Как минимум то, — я выдержал паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — что вы — убийца. Три человека погибли при взрыве молельни. Ваших. Вы их убили — своими руками.
Пистимея дёрнулась — не от испуга, скорее от возмущения.
— То была Божья воля! — выкрикнула она, и голос её задрожал. — Господь призвал их к себе! Они приняли мученическую смерть! Они — святые теперь! В раю!
— В раю? — я покачал головой. — Иван Степанов, Кузьма Косолапов, Фёдор-плотник… Их жёны теперь вдовы, их дети — сироты. И им говорить, что это — благо?
— Их жёны и дети — тоже в скиту, — отрезала старица. — Они знали, на что шли. Мы все знали. Мы — стражи веры, Антихрист. Мы не боимся смерти. Мы — воины Божьи.
— Воины… — я вздохнул. — Вы — фанатики, матушка. И очень опасные. Но давайте по существу. Я знаю, что вы действовали не одни. Динамит, детонатор, провода — это не у вас в скиту родилось. Кто вам помогал? Кто дал деньги, кто научил?
Пистимея замолчала. Её лицо, и без того серое, словно бы ещё больше посерело. Она посмотрела в стену, на грубо отесанные брёвна, и что-то прошептала — неразборчиво, почти беззвучно. Я подождал.
— Я спрашиваю вас, матушка. Кто ваш сообщник в городе?
Она подняла на меня пустой взгляд.
— Не пойму я тебя, Антихрист, — проскрипела она. — Ты думаешь, я тебе все вот так просто расскажу? А если не расскажу? Что тогда? На дыбу меня? Или на кол посадишь?
Она сухо рассмеялась.
— Пытать я вас конечно же не буду, — я чуть подался вперёд. — А вот о том, что случится с вами дальше, вам стоит подумать. Во-первых, вы — похитительница. Похищение человека, покушение на убийство, организация взрыва. Во-вторых, вы — подстрекательница к массовым беспорядкам. За такие дела в Сибири, сами знаете, вешают. Или ссылают на Сахалин. На десять, а то и на двадцать лет.
Старица не дрогнула.
— Сахалин… — она усмехнулась. — Я и в тайге жила. И на каторге не согнусь. Мне не привыкать. А ты думаешь, я одна? Думаешь, без меня всё кончится?
Я нахмурился:
— Что вы имеете в виду?
Она хрипло рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом.
— А то и имею, мил человек. У нас — и в Благовещенске есть люди. Там, где пароходы, где газеты, где университеты. Там, где вы свой «прогресс» строите. Глаза у вас есть, а зрячие — нет. Мы — как корни в земле, Антихрист. Нас не вырвать. Один корень срубишь — другой вырастет.
Я посмотрел на неё, стараясь понять — блефует она или говорит правду. Её лицо, изборождённое морщинами, не выражало ни страха, ни раскаяния. Только упрямство — непробиваемое, каменное, как старая скала.
— Назовите их, — сказал я, помедлив. — Имена. Я обещаю — вас не тронут. Вы будете жить в форте, под надзором, как ссыльная. Никаких пыток, никакой расправы. Только — правда.
— Правда? — Пистимея подняла голову и посмотрела на меня с презрением. — Правда — в вере. Правда — в соблюдении старых канонов. А в мире вашем — ложь и смрад. Я тебе не скажу ничего, Антихрист. И пытай — не пытай. Я — страж веры. Мы все — стражи. Я умру — придут другие.
Она замолчала, плотно сжав губы.
Я выдержал паузу — может быть, минуту, может быть, больше. В избе было тихо, только мышь скреблась где-то под полом, да ветер гудел в щелях.
— Хорошо, — я поднялся с лавки. — Пусть будет так. Но помните, матушка: если в Благовещенске действительно есть ваши люди — мы их найдём. Рано или поздно. И тогда они ответят. По закону, а не по вашим скитским правилам.
Я повернулся и пошёл к двери. У самого порога голос старицы настиг меня снова — тихий, шипящий, почти ласковый:
— Не найдёшь, Антихрист. Они не те, кого ты видишь. Они — как и мы. Они — везде. В конторах, в лавках, в газетах… Даже в театре, где ты с блудницей своей сидишь. Помяни моё слово — гнев Божий падёт на вас всех. И не уйдёшь ты от него, Александр Андреич. Никуда не уйдёшь.
Дверь закрылась за мной, но голос её всё звучал в ушах — глухо, навязчиво, как дальний колокольный звон.
На крыльце меня встретил Базиль. Он стоял с хмурым лицом, затягиваясь цигаркой.
— Ну что? — спросил он, выпуская дым. — Раскололась?
— Нет, — я покачал головой. — Упёрлась. Говорит — есть в Благовещенске сообщники. Названий не даёт.
— А ты веришь?
— Не знаю, — я посмотрел на низкое серое небо. — Но проверять надо. Если у них есть связи в городе — это опасно. Не для нас — для всех, кто с нами связан. Для Лизы, для Пелагеи, для доктора. Для всех.
Базиль кивнул, раздавил окурок каблуком:
— Илья Фомич в лазарете, с Пелагеей. Михаил — на пристани, счёт ведёт. Если надо — хоть сейчас поедем в Благовещенск, сами всё разузнаем.
— Нет, — я прищурился. — Ты нужен здесь. Я поеду сам. Возьму с собой Михаила. И, пожалуй, найдем в городе священника отца Николая. У него связи имеются необходимые в религиозной среде.
— А что делать со старицей?
— Держать под замком. Кормить, поить. Но никого к ней не пускать, кроме меня и доктора. Если она решит заговорить — сразу дать знать.
Я спустился с крыльца и направился к конторе. Ноги гудели, голова трещала. Нужно было поспать хоть несколько часов, но я знал — уснуть не получится. Голос старицы, её слова о «корнях в Благовещенске» засели в сознании, как заноза.
Если она не врёт — значит, враг внутри. И этот враг знает всё: о прииске, о пароходах, о фотографиях, о театре… Даже о Лизе. И если они узнали о Пелагее — значит, могут узнать и о ней.
Я остановился у двери конторы и закрыл глаза.
«Гнев Божий падёт на вас всех… Не уйдёшь ты от него, Александр Андреич…»
Ветер с реки принёс запах сырости и дыма. Где-то за верховьем стучал топором плотник, кричали китайцы Ли Вэя, перетаскивая грузы. Жизнь в форте шла своим чередом.
Но в воздухе уже висело что-то новое, тревожное, как предгрозовая тишина.
* * *
В тот же день, после обеда, я зашёл в лазарет.
Пелагея уже сидела на койке, прикрывшись одеялом, и пила чай. Доктор Решников сидел рядом, что-то записывая в журнал. Увидев меня, девушка улыбнулась.
— Александр Андреевич! Здравствуйте!
— Здравствуйте, барышня. Как вы себя чувствуете?
— Гораздо лучше, — она поставила кружку и поправила волосы. — Илья Фомич говорит, что завтра можно будет вставать. И даже немного прогуляться.
— Вот и славно, — я присел на соседнюю койку. — У нас тут, знаете, новости… В Благовещенск надо будет съездить. Может быть, вы с нами?
Пелагея оживилась:
— С вами? А зачем?
Я на минуту задумался, подбирая слова:
— Мне нужно проверить одну догадку. Старица Пистимея утверждает, что у неё есть сообщники в Благовещенске. Если это правда — они могут быть опасны. И не только для нас. Для вас — особенно.
Девушка побледнела, но не отвела взгляд.
— Вы думаете, они попытаются… снова?
— Не знаю, — честно сказал я. — Но не хочу рисковать. Поэтому хочу, чтобы вы поехали со мной. Во-первых — вы в безопасности. Во-вторых — вы хорошо знаете город. И, в-третьих, — я улыбнулся, — вы сможете навестить фрау Оффенбах и сказать ей, что с вами всё в порядке.
Пелагея кивнула, и в глазах её вновь загорелась та искра, которую я так ценил в людях — живая, упрямая, не сломленная.
  
— Хорошо, Александр Андреевич. Я еду с вами.
Я взглянул на доктора. Тот сидел, нахмурившись, и вертел в руках карандаш.
— Вы знаете, Александр Андреевич, — сказал он медленно, — я вот что подумал… Если у Пистимеи действительно есть связи в Благовещенске, то это не просто староверы. Это, возможно, кто-то из местных. С деньгами и властью. Иначе динамита у них бы не было.