Основатель (СИ)

Один из мужиков, тот, что суетился у ящика, подошёл к старице и что-то коротко доложил.
— Готово, — перевел я. — Начинают.
— Александр Андреич, — тронул меня за плечо Хватов. — Сейчас или никогда.
Я кивнул. Времени на раздумья не оставалось. Если они запустят механизм — нам не успеть. Одна искра, один разряд — и от девушки останется только память.
— За мной! — скомандовал я. — Винтовки на изготовку! По возможности не стрелять, это хоть и сектанты, но люди, которым мозги промыли. Но если кто полезет или угроза жизни будет — работаем на поражение. Базиль — со мной. Кондратий, Иван — обходите справа, от молельни. Илья Фомич — оставайся здесь, прикрывай. В случае чего — дай выстрел в воздух.
  
Мы двинули.
Склон был крут, но не слишком — ладно, хоть не обрыв. Шли быстро, с маху, уже не таясь, — скрипели ветки, хрустел валежник. Староверы на поляне услышали, обернулись — замелькали испуганные, злые лица.
— Кто? — раздался крик.
— Чужаки!
— Оборотни!
Я выскочил на поляну первым, левой рукой отводя ветку, правой сжимая револьвер.
— Всем стоять! — рявкнул я так громко, как только мог. — Без глупостей! У меня оружие!
На мгновение наступила тишина. Даже Пистимея, развернувшись, застыла, и её черные глаза в упор уставились на меня.
— Антихрист! — выкрикнула она вдруг. — Изыди! Изыди, слуга сатаны!
— Я — не Антихрист, матушка, — я шагнул вперёд, вскинув револьвер. — И нечего мне тут… А вот вы — уголовники! Похищение, покушение на убийство, незаконное хранение взрывчатых веществ! Разойдитесь по избам, я приказываю!
— Не властен ты тут! — крикнул кто-то из мужиков. — Это земля Божья!
— Земля здесь — императорская! — рявкнул Базиль, его парни, выскочив следом, уже взяли староверов на прицел.
Староверы попятились. Лица у них были растерянные — иные из-под насупленных бровей косились на ящик с детонатором, иные смотрели на нас с такой лютой ненавистью, что мне стало не по себе.
Пелагея, привязанная к столбу, вдруг подняла голову и слабо улыбнулась. Я перехватил её взгляд и кивнул: «Всё будет хорошо».
И в этот миг кто-то из староверов — молодой парень с горящим, бешеным взглядом — сорвался с места и рванул к ящику с детонатором.
— Стой! — крикнул я.
Но было поздно. Парень вцепился в рукоять, дёрнул, и…
Земля качнулась под ногами. Грохнуло. Взметнулся столб чёрного дыма, смешанного с искрами, песком и камнями. Меня отбросило в сторону, я упал, ударившись спиной о ствол кедра, и на миг потерял сознание.
— Александр Андреевич! — меня кто-то тряс.
— Что… я…
— Александр Андреевич! Вставайте!
— Базиль?
Я с трудом поднялся. В ушах звон, голова раскалывается. Огляделся.
Поляна изменилась. Взрывной волной снесло половину изб, разметало кострище, вырвало с корнем несколько деревьев. Ящика с детонатором не было, не было и молодого старовера — его просто смело. Остальные лежали ничком, кто-то шевелился, кто-то тихо стонал.
Столб с Пелагеей устоял. Девушка висела на верёвках, потеряв сознание, но — живая. Целая. Слава Богу.
Взрыв ещё не улёгся в ушах, а я уже видел, как староверы приходят в себя. Секундная растерянность сменилась яростью. Они не были профессиональными бойцами — лесорубы, охотники, пастухи, — но их было много, и они были злы. И самое страшное — они верили, что творят святое дело.
— Окружить! — заорал кто-то из бородачей, и десяток мужиков, вскинув самодельные рогатины и охотничьи ружья, двинулись на нас.
— Базиль! В цепь! — скомандовал я, поднимая револьвер.
Начальник охраны перекрыл гортанный крик выстрелом в воздух:
— Стоять, кому сказано! Будем стрелять на поражение!
Не помогло. Сектанты словно обезумели.
Первый выстрел прогремел слева от меня — один из староверов выпалил из допотопного кремнёвого ружья, дробь чиркнула по кедру, осыпав меня корой. Я ответил — выстрелил вверх, но один из парней Хватова не сдержался: берданка рявкнула коротко и сухо, и крайний из наступавших мужиков схватился за плечо, оседая на землю с хрипом.
— Не убивать! — крикнул я, перекрывая грохот. — Только обезвредить!
Но в такой свалке приказы выполняются плохо. Ружья грохнули с обеих сторон — староверы палили из своих шомполов, и дробь, хоть и неточная, визжала вокруг, сбивая сучья. Мои парни держали строй, но отступали — нас было слишком мало для открытого боя. Да и преимущество у хозяев было одно бесспорное — умирать они не боялись.
Я увидел, как Базиль сбил с ног одного из нападающих одним ударом — кулаком в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный. Другой старовер, с топором, замахнулся на здоровяка, но налетел на Ивана: эвенк, неслышно выскользнув из-за дерева, подсек его палкой под колени, и топор ушёл в землю.
— К столбу! — крикнул Базиль. — Прикрывайте!
Я рванул к Пелагее. Девушка висела на верёвках, полуживая от страха. Я начал перерезать путы — верёвка была толстая, пропитанная смолой, нож скользил.
— Сзади! — крикнула она.
Я обернулся — на меня бежал высокий старовер с огромным, как у мясника, ножом. Увернуться было некуда. Я вскинул револьвер, но выстрелить не успел — в грудь мужику врезалась пуля, и он рухнул в двух шагах, залив траву кровью.
Я глянул в сторону выстрела. Кондратий стоял на одном колене, в руках его дымилась винтовка. Горбун усмехнулся, перезаряжая:
— Почин, Александр Андреич!
Я кивнул и рванул последнюю верёвку. Пелагея упала в мои руки — лёгкая, как перышко, вся дрожащая.
— Живы! — выдохнула она. — Вы живы…
— И вы тоже, барышня, — я перехватил её поудобнее, прижимая к себе. — Теперь — быстро уходим!
В этот момент поляна содрогнулась от нового грохота. Я обернулся — двое староверов, охваченные паникой, барахтались у ящика с динамитом. Они не знали, что делают. Один дергал провода, второй пытался вытащить шашки. Им кричали — «Оставь! Не трожь!», но было поздно.
Раздался звук — не взрыв даже, а хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. А следом — огонь, песок, глина, куски досок и брёвен взметнулись в небо. Молельня, стоящая в двадцати шагах от ящика, сложилась как карточный домик — сначала осела крыша, потом рухнули стены. Грохот был такой, что заложило уши.
Меня накрыло горячей волной, сбило с ног. Пелагея вылетела из моих рук, я кубарем покатился по траве, ударяясь о корни, о камни. В голове зазвенело. В ушах — ватный гул. Я лежал на спине, глядя, как в небе кружатся обгоревшие щепки, и не мог пошевелиться.
Чья-то сильная рука схватила меня за ворот и рванула в сторону.
— Господин! Живы?
Я закашлялся, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом. Передо мной стоял Кондратий — весь в саже, брови опалены, дымятся, но глаза живые.
— Я… я в порядке, — выдавил я. — Пелагея…
— Там Илья Фомич уже, — кивнул он. — Подхватил. Лежит, дышит.
Я перевел взгляд на поляну. Картина была страшная. Скита больше не существовало — только груда обугленных брёвен. Кострища разметало, земля почернела. Несколько изб завалились, другие стояли кособоко, без окон, без дверей. В воздухе стоял смрад — гарь, жжёное дерево, порох и что-то ещё, сладковато-едкое, словно горелое мясо.
Староверы, кто был жив, лежали ничком, прикрывая головы руками. Кто-то стонал, кто-то молился. Двое или трое — те, что стояли ближе всего к молельне — не шевелились.
— Господи, — выдохнул я.
Базиль подбежал, тяжело дыша, с окровавленной повязкой на голове:
— Наши все целы. У двоих контузия. У Рино — рука, но пустяк. Все живы.
— Отлично. А староверы?
— Есть убитые. Трое, кажется. Раненых — много. Но большинство — просто в шоке. Оглушило их.
Я поднялся, пошатываясь, и огляделся. Кондратий и Иван уже собирали оружие, связывали тех, кто ещё мог сопротивляться. Нефедов стоял над поверженным мужиком с топором — тот хрипел, но был жив.
  
— А где Пистимея? — вдруг спросил я.
Все замерли. Старица исчезла.
— Искать! — скомандовал я.