За секунду до любви (СИ)
Увидев впереди знак крутой поворот, махнул Стефке рукой, приказав сбросить скорость. Асфальт кончился, и колёса зашуршали по грунтовке. Снова поворот, и впереди замаячили тёмные тени длинного забора, силуэт КПП — покосившаяся будка и шлагбаум, давно ставший бесполезным украшением. Мы свернули, проехали под ним, и перед нами открылась гигантская, уходящая в темноту бетонная полоса — взлётка заброшенного аэродрома. Где-то вдали, у тёмных корпусов ангаров, мерцал огонёк, а потом ещё один.
— Давай туда! — перекрикивая шум моторов, крикнул я, поднимая руку вверх, показывая её направление.
Огней становилось всё больше, воздух наполнился запахом бензина и выхлопных газов. Уши забивал монотонный, рыкающий рёв моторов — низкий, басистый гул, похожий на рычание спящего зверя.
Чем ближе мы подъезжали, тем яснее вырисовывались картины этого ночного рейва. Байки, прислонившиеся к стенам, накренившиеся на подножки. Тени людей в косухах и шлемах, чьи лица освещались лишь зажигалками или экранами телефонов. Воздух был густым от запаха жжёного бензина, горячего масла и сигаретного дыма.
Где-то мощно бухал бумбокс, выдавая низкие басы, от которых дрожала земля. Пламя костров вдоль всей взлётки, вскидывающих в небо огненные всполохи, исчезающие в небе, гаснущие красными мухами.
Я заглушил мотор рядом с группой мужиков, узнав знакомые силуэты. Стефка сделала то же самое, но осталась в седле, сжимая руль своего «Индиана» так, что костяшки побелели. На неё смотрели. На неё и на её байк. Шёпот пробежал по толпе.
— Соболь! Чёрт живучий! — Ко мне подошёл Гром, хлопая по плечу. Его взгляд скользнул по Стефке. — Смотрю, со своей подкатил. А чего, блоха тоже заявится или так, в сторонке буферами посветит?
— Посмотрим, — рявкнул я, жутко меня вштырило только от одного упоминания её буферов.
— О… Соболь… — Так, только тебя ещё не хватало, и откуда вырулил. Вроде как должен был свалить, но нет же. Киря собственной персоной. И какого хера тут делает, хер проссышь. Вроде как всё, семья. Трое пацанов, ан нет же… Ох ё! Он ещё и с тёлкой своей. Она у него маленькая, как блоха. Ещё меньше Стэфки. А он тот ещё шкаф. Даже пошире меня в плечах будет. А его жена… Это отдельная тема. Все наслышаны, как он её добивался. Красивая баба, тут ничего не скажешь. А смотрит на него… Да если бы Стефка на меня смотрела так, а не как на хуй на ножках. Но не в этой жизни. Киря уже майора взял, а мне до майора как минимум подвиг нужно совершить.
Киря подошёл и хлопнул меня по плечу, доставая из кармана пачку сигарет и подкуривая.
— Слышал, ты на девочку поспорил?
— Ебёт? — сухо отбил я, понимая, что Киреев очень ревностно относится ко всему бабскому племени.
— Не то чтобы очень… Только на кой хер девочку обижать?
Вот, блять, чуть не подавился… Оглядев мелкую ещё раз… Она стояла, откинувшись назад, упираясь в байк двумя руками, запрокинув голову. Волосы тяжёлой волной разметались по ветру, губы были приоткрыты. Тёмно-зелёная боксёрка обтягивала её тело, как вторая кожа, не скрывая ни хера. И её возбуждённые, стоящие колом соски сейчас наблюдал в прямом эфире не только я, но и вся команда голодных долбоящеров.
Н-да-а… Обидеть? Да хер ты её обидишь! Она сама кого угодно обидит, да так, что будешь стоять и обтекать, сопли на кулак наматывая.
— Она? — ухмыльнувшись, Киря мотнул головой в её сторону.
— Она самая, — кивнул я, не сводя с неё глаз.
— Ну и пиздажь осени, — присвистнул кто-то сзади. — Конфетка, твоя погремушка? Не большеват ли? Или ты не только байки большие любишь?
Оп-па… А вот и самоубийца… Но я и рта не успел открыть, как мелкая уже отбрила этого кандидата на тот свет.
— Может и люблю. Да у тебя в той очереди и номерка не будет. Так что топай лесом, недомерок.
Оглянувшись, присвиснул. Недомерок. Архип хоть мужик и мелкий, но даже я его кулаков побаивался. Подковы гнул на раз-два. И сейчас это всё грозило перерасти в мордобой, но… Тот лишь откинул голову и заржал низким лающим смехом, словно кто грелки надувал, а потом их лопал.
— Соболь! Кукла у тебя зачётная. Совсем, смотрю, без тормозов? Ничего не боится…
— Боится, — бросил я через плечо. — Умные всегда боятся. Это дуракам закон не писан.
— Закон-то не писан, а вот тебе, Соболь, похоже, конкретно песенку споют, — встрял Киря, его белая ухмылка ярко выделялась в темноте. — Смотри, как наши на неё смотрят. Как волки на ягнёнка. Ты уж своего барашка поближе к себе держи, а то отберут.
— Попробуют только, — я сплюнул. — Первому, кто подойдёт ближе чем на три метра, начищу рожу. Не посмотрю ни на что. Ни на звания, ни на регалии.
Мужики засмеялись, но в их смехе слышалось уважение. Они поняли — она под моей защитой. Моя территория. Моя проблема. Моя… моя.
Я подошёл к её байку. Она стояла, не двигаясь, глядя перед собой на суетящуюся толпу. Одним движением обхватил её за талию и на себя дёрнул.
Она пискнула и уперлась в мою грудь ладонями, поднимая голову, встряхивая волосами.
— Ну что, киса, — тихо сказал я. — Место твоей силы. Покажешь, на что способна?
Она медленно провела розовым язычком по губам. Уфф… Ведьма! Ведь знает, как это на меня действует, и всё равно, хер по деревне. Вымораживает под чистую, разметеливая мою выдержку до фундамента. В свете фар её глаза были огромными и тёмными. Волосы отливали красным пламенем, влажные губы блестели. Мой грех. Мои самые тёмные желания. Которые я сегодня осуществлю.
— А они… все такие? — выдохнула Стэфка, кивая в сторону мужиков.
— Все, — подтвердил я. — Но ты на них не смотри. Ты смотри на дорогу. Там, на треке, все равны. Там есть только ты, твой байк и асфальт. Запомнила?
Она кивнула, и в её взгляде зажглась та самая, знакомая искра упрямства.
— Запомнила.
— Тогда поехали, — я отступил, давая ей место. — Покажи им, конфетка, из какого теста ты сделана.
Она натянула краги, с легким щелчком опустила визор и вскочила в седло. «Индиан» рыкнул, сливаясь с общим гулом. Её поставили в середину стартовой решётки. Маленькая фигурка на фоне здоровенных мужиков и их прокачанных монстров. Кто-то что-то крикнул, но рёв моторов поглотил слова. Гул голосов волной прошёл по толпе.
— Не боишься? — тихий женский голос раздался настолько неожиданно, что я икнул, медленно обернувшись. Рядом, вглядываясь в толпу, стояла жена Киреева.
— Есть маленько. — ухмыльнулся я, бросая взгляд на маленькую фигурку, ждущую начала гонки.
— Она у тебя сильная. — улыбнулась Рита, поднимая руку, шевеля тонкими пальцами, на что её муж поднял вверх сжатую в кулак ладонь. — Береги её. — тихо бросила она, касаясь мне пальцами и возвращаясь к группе женщин, стоящих чуть поодаль.
— Постараюсь. — тихо самому себе под нос буркнул я, не сводя с ней глаз.
Выстрел стартового пистолета эхом разнёсся по взлётному полю, тут же перекрываясь рёвом моторов.
С десяток байков сорвались с места, выбросив в ночь клубы дыма и гари. Она ушла не первой, но и не последней — чётко, без паники, вписавшись в общий поток. Я стоял, вцепившись в руль своего мотоцикла, и не отрывал от неё глаз.
Первый поворот. Она прижалась к байку, почти легла на бак. Колено — в сантиметре от асфальта. Искры. Чёрт, она пустила искры! Мурашки побежали по спине. Это не была осторожная езда. Это был полный пиздец.
Она шла в группе, лавируя между более мощными байками, используя их скользкую струю, чтобы сэкономить силы. Я видел, как её шлем поворачивается — она читает трассу, вычисляет каждый манёвр. Это не дилетантская лихая езда. Это работа. Чёртовски грамотная работа.
На прямой она приоткрылась, и тяжёлый «Инди», словно проснувшись, выстрелил вперёд. Она обошла одного, второго… Её опередили, прижали к обочине, но она не сбавила скорость, не ушла, не испугалась. На следующем вираже она прошла по внутреннему радиусу, чисто, без суеты, и снова вышла вперёд.
Мои пальцы онемели от того, как я сжимал руль. Каждый её обгон — удар под дых. Каждый вираж — остановка сердца. Я ловил себя на том, что дышу в такт с рёвом её мотора. Вокруг меня мужики кричали, свистели, спорили, но для меня существовала только она. Одна на всем этом грёбаном треке.