За секунду до любви (СИ)

— Ммм, с куклой, значит... - потянул он. — На чём выёживаться будешь? У тебя же доки все с собой?
— Естественно, ты же помнишь: чем больше бумаги...
— Тем чище задница. — закончил он незыблемый постулат нашего полкана.
— Именно, так что все корки со мной. Но начнём, пожалуй, с романтики.
Ой, бля... На кой хер я это сказал? Сейчас начнётся...
— С чего? — очумевше повторил Гром. — Сладкий мой, ну-ка ещё раз повтори это слово, чтоб я кончил и пёрнул бабочками. Романтики? Да ну на! Ты слов таких сроду не знал, а тут... эка тебя торкнуло. Чего, хороша тёлочка?
  
Повернув голову, мазнул взглядом по тонкой линии позвоночника, а эта зараза, как почувствовала, тихонько вздохнула и перевернулась на спину, закидывая руку за голову. И задышала… Рвано так, что перевернулось всё внутри, а потом мелкая заноза застонала и раздвинула ноги. Здравствуй, удар битой по башке. Меня коротнуло так, что вырубило из сети напрочь. Я не слышал ни слова из того, что нёс Гром, не видел ничего, кроме неё, кроме впалого животика и розовых складочек между ног. Всё, привет шиза.
— Гром, давай, до завтра. — Голос был низкий, хриплый. В горле всё пересохло.
Стук телефона, который полетел на пол мимо тумбы, моя рука на её тёплой коже и её полураскрытые губы. Тонкие пальчики в моих волосах, острые ноготки, полосующие холку.
Мои пальцы внизу, ласкающие её, доводящие до вершины, до рваных криков. Она спала и даже во сне была со мной. И судя по тому, как выгибалось её тело, как она нервно облизывала губы, мы там явно не мороженку ели, ни в одном месте не мороженку. Хотя, если это самое мороженко маленьким шариком положить вот сюда, то... Здравствуй, охеренный стояк. На хер! Спать! Иначе я точно до утра двинусь по всем фазам. Глянув на часы, чертыхнулся, через максимум четыре часа подъём, чтобы успеть вырваться из города, до того, как Москва начнёт задыхаться на дорогах.
Притянув к себе горячее тело, недовольно бухтевшее, чтобы я отвалил и вообще не трогал её своими руками. Вот пиздец. А чьими руками я её должен трогать?
— Цыц! — шикнул на ушко, прикусив мочку зубами.
— Ммм, Дааан... - застонала она, обхватывая пальцами мою руку, прижимая её к своему животику, даже всё-таки ниже. — Там... - тихо шепнула она, закидывая ногу мне на бедро.
Всё. Выспался дядя Дан. И до самого утра нежно лаская эту ведьму, до хруста сжимая зубы, проклиная всё на свете.
* * *
— Ооо! — Заныла девчонка, переворачиваясь на животик, зарываясь лицом в подушки. — Не хочу! Я никуда не хочу ехать...
Маленькие крепкие и, трындец, какие круглые, розовые булочки маячили перед моими глазами, буквально умоляя меня о том, чтобы я их как следует кусанул, что я и сделал, обхватив их ладонями, сжав до боли и куснув по очереди каждую.
Стефка взвизгнула и заколотила по кровати ногами, одновременно стараясь перевернуться и зарыться в одеяло. Хрен тебе, золотая рыбка! Вытянув из цепких пальчиков край пушистого пледа, подхватил на руки беснующуюся кошь и поволок в душ.
— Нет! — верещала она, извиваясь всем телом. — Ооо! Ненавижу! Ненавижу тебя! Как трахаться, так хрен, а как меня мочить, так... Ооо...
Холодные струи били по нашим телам, а я держал её на руках и целовал опухшие влажные губы, врываясь в рот, сходя с ума и от её сладости, и от её яда, а уж от злобы в зелёных глазищах меня просто Выметеливало за грёбанные галактики в открытый космос.
— Ненавижу тебя! — рычала эта дикая фурия, обхватывая меня руками за шею, прижимаясь ко мне всем телом.
— Вижу. — Хмыкнул я, вытягивая её из кабинки, ставя на пол и обматывая полотенцем, вытирая каждый кусочек тела. — Давай завтракать и пора выдвигаться.
Она сидела на кухне и хлопала глазами.
— Чем завтракать-то? В холодильнике хоть шаром покати. — Буркнула Стэфка, закусывая губки.
— Ммм, это как посмотреть. — Щелкнув кофемашину, развернулся к ней, упираясь в стол задницей. — Значит так. На завтрак у нас яичница, блинчики с вареньем и кофе. Ты как?
— Я-то за. Только вот это всё, конечно, фантазия, а ею сыт не будешь.
— Забьёмся? Я тебя кормлю завтраком, а ты весь день ведёшь себя, как пай-девочка. — Усмехнулся я, уже представляя себе этот цирк. Где Стефка, эта беременная ежиха, фырчащая, как чайник со свистком, и где пай-девочка?
— Что на кону? — Подняла она бровь, пальчиками поправляя сползшее с груди полотенце.
— Всё, что захочешь. — С дури брякнул я, тут же понимая, что такой хрени я ещё сроду не говорил.
— Всё? — На всякий случай уточнила зараза.
— Всё. — Обречённо вздохнув, уже прикидывал, во что мне это обойдётся.
— Я подумаю. — Она опустила голову и провела ладонью по полотенцу, обрисовывая каждый изгиб груди и животика.
Твою мать. Да ладно? Ну что за баба? Я от неё просто охреневал. Нет бы смущённо покраснеть, или ещё там что сделать, как положено. Ага. Щас. Свои желания прямым текстом, как мужик, а не робкая ромашка. Вот как сейчас. Подумает она. Да я уже представил, какой счёт она мне выкатит вечером, когда за нами закроется входная дверь. И тело моё знало, очень откровенно транслируя это вставшим по стойке «смирно» бойцом невидимого фронта.
Покачав головой, ухмыльнулся и подошёл к холодильнику.
Масло, яйца, сливки, мука, сахар. Я слышал, как она тихонько всхлипнула за моей спиной. А когда комната кухня наполнилась ароматом свежих блинчиков, за спиной раздался всхлип.
— Да что опять-то не так? — Тихо выругался я, встряхивая головой и медленно разворачиваясь к ней.
Стефка сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и по её щекам беззвучно текли слёзы. Плечи мелко вздрагивали. Вся её утренняя бравада и дерзость куда-то испарились, и сейчас на стуле сидела девочка. Просто девочка, которая плакала. Так горько, что захотелось прижать её к себе и защитить от всех монстров, особенно от тех, что сейчас терзали её изнутри.
Чёрт. Чёрт возьми.
Я подошёл к ней и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Осторожно взял её холодные, сжатые в кулаки ладошки в свои руки.
— Киса, — тихо сказал я. — Что случилось? Блинчики не нравятся? Я могу…
Она покачала головой, не поднимая глаз.
— Всё… всё так пахнет, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Как у мамы… когда она…
Закусив губу, она замолчала, сглатывая ком в горле. Я не торопил, просто держал её ледяные пальцы, пытаясь согреть своим дыханием.
— Она… она так любила готовить, — прошептала Стефка. — А я ей помогала. Мы вместе. Это было… так здорово. А потом… её не стало. И всё пошло кувырком.
Она подняла на меня глаза, полные такой тоски и боли, что у меня внутри всё сжалось.
— А папа… он только и делал, что менял этих… этих кукол. А я… я стала ему не нужна. Совсем. Я так злилась… Я хотела. Чтобы он увидел меня. Чтобы хоть что-нибудь из того старого мира, в котором была мама, вернулось, но… Ему было всё равно. Я делала всё, чтобы он заметил меня. Курила, прогуливала уроки, волосы красила в синий цвет, с пацанами дралась… Я научилась сражаться, научилась быть для него проблемой, да. Но не… не этому всему.
Она махнула рукой в сторону плиты, где на сковородке пыхали блинчики.
— Не научилась быть… женщиной. Готовить, создавать уют… Всё, что умела мама. Я не умею ничего. Ничего настоящего. Мне кажется, я даже любить не научилась. — Тихий шёпот, переходящий в плач.
Она снова разрыдалась, захлёбываясь слезами, не пытаясь делать это красиво, фальшиво смахивая наманикюренными пальчиками луковые слёзы, а просто горько и безнадёжно, утыкаясь мокрым лицом в моё плечо. Я обнял её, чувствуя, как худенькое тело вздрагивает от всхлипов. И всё теперь всё встало на свои места. Её дерзость, её ярость, её попытки казаться круче и жёстче, её попытки заставить меня любить себя. Не душой, а телом, что было для неё неким эквивалентом этой самой любви — всё это был просто панцирь. Панцирь, под которым скрывалась ранимая девочка, которая до сих пор тоскует по маме, которая хочет любить и быть любимой. Простое человеческое счастье, о котором она помнила, но не знала, как сейчас это получить.