За секунду до любви (СИ)

К сорока одному году отец оставался очень привлекательным мужчиной. Высокий, с шикарной фигурой, за которой он следил. Являясь ярым поклонником и приверженцем здорового и активного образа жизни, он по три часа ежедневно проводил в личном спортзале с личным тренером и ещё час плавал в личном же бассейне. Раз в неделю конный спорт на собственном жеребце Ветре, занятия альпинизмом и дайвингом, и это при том, что мой отец был истинным, классическим параноидальным, зацикленным работоголиком и работал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, будучи уверенным в том, что мир рухнет, если он позволит себе отдохнуть. Он имел всего две вредных привычки: курил и позволял пропустить вечером бокальчик невероятно дорогого односолодового виски, который ему доставляли прямиком из Шотландии.
  
Черные смоляные волосы с единичными серебряными нитями на висках. Рубленные скулы, синие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, от пронзительного взгляда которых иногда становилось просто дурно и хотелось признаться во всех грехах мира, четко очерченные губы, волевой подбородок и мощная шея боксёра. Я знала, что в его жизни есть женщины, и их много. Постоянной любовницы он не имел, во всяком случае я об этом не знала, а вот тел на одну, максимум пару ночей, было столько, что не каждый арабский шейх похвастается таким разнообразием. И при всей своей так расписанной по секундам жизни он всё-таки умудрялся выкроить время, чтобы ещё залезать в мою жизнь и контролировать её. И то, что он сейчас сидел тут, в моей квартире, говорило о том, что в мою жизнь скоро войдёт очередной писец, полный и бесповоротный.
— Детство закончилось, Стэф, и тебе пора начать понимать, кто ты. — начал он, буравя меня тяжёлым взглядом.
— Отлично! — прошипела я. — Мне вот только интересно, в чем это великое предназначение? Как оно определяется, и кто великий определятор всего этого дерьма?
— Прекрати мне дерзить! — лёд в его голосе просто идеальный показатель того, насколько всё хреново. — Что у тебя с поступлением?
Та-ак, вступительная речь перед тем, как поставит мат нерадивой дочурке.
— Всё нормально, и если бы ты не просто контролировал меня, но и интересовался моей жизнью, то тогда бы знал, что…
— Ты закончила школу с золотой медалью, — оборвал меня он, — сдала ЕГЭ на триста девяносто восемь баллов, имеешь в активе золотой значок ГТО и грамоты от организации гражданских инициатив «Волонтёры России».
— Да ладно? — подняла я бровь. — Попросил свою секретутку, чтобы в промежутках между лежаниями на твоём столе с расшиперенными ногами она выяснила всю мою подноготную?
— Если бы я не был точно уверен в том, что ты моя дочь, давно бы уж выгнал взашей. — ухмыльнулся он, складывая пальцы домиком и поколачивая ими по губам.
— Так сейчас-то что мешает? — меня просто уже коротить начинало. — Ты вообще какого нарисовался? — глянув на него исподлобья, буркнула я.
— В следующую пятницу ты должна быть со мной на ужине. — а вот теперь мы подошли к сути, и мне это ох как не понравилось.
Зачем ему я? Сроду никогда и никуда не звал. Пока была жива мама, она выполняла роль его витрины тщеславия, обвешанная брюликами с ног до головы, с вылепленным самыми модными пластическими хирургами идеальным телом, обтянутым в шмотки от кутюр. А потом... после её смерти, когда папенька окончательно поехал крышей в осознании своего божественного проведения, эта роль, как переходящее знамя, доставалась той его пассии, которая находилась рядом с ним в этот момент.
— Я занята! — отрезала я, даже не собираясь вникать в суть вопроса.
— Это не обсуждается. — рубанул он, опять начиная давить меня с методичностью бульдозера. — Или ты идёшь со мной на деловой ужин, или я блокирую все твои карты.
Чёрт! Как же не вовремя. Мне нужно было по крайней мере ещё три месяца, когда у меня уже будет место в общаге и стипендия. Жить на неё, конечно, такое себе удовольствие, но ведь люди живут и на меньшие деньги. Моя бабушка, мамина мама, которую отец до самой смерти на дух не переносил, называя старой ведьмой, умудрялась жить на пятнадцать тысяч в месяц, да ещё мне переводить тыщёнку-другую. Так что уж на двадцать пять тысяч, при полном гособеспечении первый год, можно будет ещё и неплохо так жить. А дальше, со второго курса, можно и на работу устроиться.
  
Глава 4
 
Но это всё лирика, мне нужно сейчас извернуться и прокатить отца с этим приёмом, а ещё… Минут пять, и о душе можно будет забыть, как и о том, чтобы переодеться. Хотя со вторым… Похер!
Оттолкнувшись от подоконника, расстёгнула платье и просто стянула его через голову, бросая прямо на пол в кабинете.
— Если ты не против, то мне нужно переодеться. — ухмыльнулась я, выходя в коридор.
Выгребая из гардеробной джинсы, футболку с растянутым воротом и порезанным лапшой низом, натягивала всё это на себя, уже окончательно распрощавшись с душем. Да и хрен с ним. Кувыркаться сегодня с кем бы то ни было в койке, отмечая начало новой жизни, я не собиралась. В мои планы вообще входило сразу после парохода вернуться домой и завалиться спать.
— Повторяю ещё раз, — раздалось за моей спиной. — Ты обязана присутствовать на деловом ужине. Для меня это важно.
— А для меня нет! — резанула я. — Почему очередная твоя соска не может там посверкать фамильными бриллиантами? На кой чёрт тебе нужна там именно я?
Я чувствовала, как злость начинает меня накрывать с головой, потому что знала, была уверена на миллион процентов, что что-то во всём этом совсем не так, как пытается мне втюхать отец.
— Потому что это семейная встреча. Мне необходимо долгосрочное сотрудничество с Феликсом Сидорчуком. Ты же понимаешь, что всё, что останется после меня, достанется тебе.
— На кой? — Пожала я плечами, застёгивая ремень на джинсах и выуживая из гардеробной косуху.
— Потому что ты моя единственная наследница. — жестко припечатал он.
— Так нужно было раньше об этом позаботиться. Хотя… — я повернулась и окинула его презрительным взглядом. — Ты ещё у нас ого-го, так что вперёд, стругай наследников.
— Стэф! — рявкнул он. — Кончай придуриваться. Я всё тебе сказал. В пятницу в шесть за тобой заедет мой личный водитель. И я прошу тебя, выгляди прилично! Это важно для меня, а уж для тебя тем более. Похоронишь мои планы, заблокирую все карты и закрою эту квартиру!
— Ты не посмеешь! — зашипела я, разворачиваясь волчком, сжимая кулаки.
— Сомневаешься? — Он стоял в дверях и поправлял запонку на манжете рубашки. Как всегда с иголочки, просто картинка: мужчина-мечта, но я слишком хорошо его знала. Он никогда никого и ничего не любил, кроме своих амбиций, ну и меня до десяти лет. — Я оплачиваю эту квартиру, я оплачиваю все твои хотелки, и пришло время мне получить свои дивиденды, так что будь добра! — Он глянул на часы. — Надеюсь, мы поняли друг друга, и в пятницу в восемнадцать ноль-ноль ты сядешь в машину. Иначе… пеняй на себя.
Сказав это, он развернулся и, не говоря больше ни слова, быстрым шагом покинул квартиру, громко хлопнув входной дверью.
— Просто очешуительно! — крикнула я, запрокидывая голову. — И звание «Отец года» достаётся Зимину Альберту Францовичу за его неизмеримую любовь и нежность к своей дочери! Ненавижу!
Шарахнув дверью гардеробной, я вышла в прихожку и, схватив с консоли пневмат и ключи, вылетела в подъезд.
Времени оставалось чуть меньше часа, а это значит, нужно лететь, нарушая правила, и умудриться не собрать за собой хвост машин ДПС.
Вырулив из паркинга, чертыхнулась, понимая, что Москва плотно встряла в вечерние пятничные пробки. Развернувшись, зарулила обратно в паркинг, понимая, что на тачке я и до конца улицы хер доеду за сорок минут.
  
Закрыв машину, подошла к своему верному коняхе, о котором не знал ровным счётом никто до сегодняшнего дня, и, стянув с него брезент, сняла с руля шлем.
— Ну что, мой милый, — проведя ладонью по мягкой коже сиденья, улыбнулась, причём за весь день первой искренней улыбкой. — Покатаемся?