За секунду до любви (СИ)

— Позвони, как доедешь, — сказал он, и в его глазах было то же, что и у Тани: тревога и смиренное принятие моего выбора. — И... береги мою девчонку. Обеих. Машину оставь себе, она куплена на твоё имя.
Я кивнула, не в силах говорить. Машку я уже устроила в тёплой переноске-люльке. Водитель, всё тот же непроницаемый мужчина из охраны, загрузил багажник новенького чёрного «Тахо» под самую крышу. Последняя сумка встала на место с глухим стуком.
  
Я обернулась. Отец и Танька стояли на крыльце под апрельским ветром, такие близкие и такие далёкие одновременно.
— Я буду приезжать в гости! — крикнула я, поднимая руку и почылая воздушный поцелуй, смахивая слёзы. — Мы! Мы будем!
Танька помахала рукой нам в ответ, улыбаясь сквозь слёзы, утыкаясь лицом в грудь моего отца, а он, он просто кивнул, обнимая одной рукой Таньку, прижимая её к себе.
Я сделала глубокий вдох, запрокинула голову, взглядываясь в синее небо. Скоро май. А там ещё немного, и июнь… Ветер швырнул в лицо влажный снег с развесистых еловых лап, высаженных вдоль подъездной дорожки. Отряхнувшись и зафыркав, как беременная россомаха, я нырнула в тёплый салон. Машка во сне посапывала. Водитель закрыл за мной дверь, сел за руль.
— Куда? — спросил он, заведя мотор.
Я посмотрела вперёд, на расчищенный подъездной путь.
— Домой, — сказала я чётко. — На Ломоносовский проспект.
Машина тронулась. Я не оглядывалась. Я смотрела в окно, как мелькали знакомые и незнакомые улицы, как город проглатывал нас, увозя от прошлого, которое было тёплым и безопасным, в будущее, которое было холодным и пока пустым. А ещё… Ещё оно было неизвестным. Уравнением, которое для двух людей совершенно разное. Для меня только с одним неизвестным, а для него… Для него оно уже было решено, только неправильно.
Сердце билось часто-часто. От страха. От решимости. От безумной, ничем не подкреплённой надежды. Я ехала в пустую квартиру, чтобы ждать человека, который не ждал меня. Чтобы зажечь свет в окне, которое он, наверное, давно вычеркнул из своей жизни.
Это было безумие. Самое правильное безумие на свете.
Москва неслась мимо. И чужая, и знакомая. Я уже не понимала её. Странно, а ведь когда-то я любила этот город. Он был такой же, как и я: рваный, грубый, шумный, нетерпимый к ошибкам и проигрышам, а теперь… Теперь я хотела закрыть дверь и повернуться к нему спиной. Смешно…
Знакомая улица и въезд в паркинг. Мой байк, закрытый брезентом. Выйдя из машины, подошла к нему и коснулась руля, накрытого тяжёлой тканью.
— Стэфания Альбертовна, вещи куда поднимать? — голос водителя и звук открываемого багажника.
— Да-да, конечно, пойдёмте.
Лифт. Его этаж, и я замираю у тяжёлой двери, вцепившись в ключи, боясь даже вытащить их из кармана.
— Поставьте пока здесь и идите за следующими. — Голос внезапно охрип, когда я, не оборачиваясь, достала ключи и вставила их в замочную скважину. — Пожалуйста… — прошептала я, проворачивая ключ. — Пожалуйста.
Дверь отворилась с тихим, но знакомым щелчком. Никаких дополнительных замков. Так, будто хозяин просто вышел на пять минут и вот-вот вернётся.
Тишина.
Глухая, пыльная, застоявшаяся тишина пустой квартиры. Я вдохнула запах — холод и пустота. Ничего от него. Ни запаха его кожи, ни лёгкого шлейфа табака. Ничего.
— Пожалуйста… — эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.
Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым, даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в этой застывшей реальности.
— Стёфания Альбертовна, — с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную чистоту.
— Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, — мой голос прозвучал громко и неуместно в этой тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую, образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.
«Я дома», — попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.
— У бурных чувств неистовый конец… — прошептала я, закусывая губу.
Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.
— Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить внизу, на парковке, первое время.
— Спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где каждый сантиметр напоминал о нём.
Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.
Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол — чистый, сияющий стеклянной столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула, разворачиваясь, выходя в коридор.
Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв его, вздохнула — пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет, нет, нет…
Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!
Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь. Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.
Спальня.
Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.
Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки — так же идеально прямые, лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота, что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки… Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего лишь несколько вешалок. И всё.
Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.
Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую, поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.
«Что ты делаешь, дура? — шептал внутренний голос. — Он в Сирии. Он думает, что ты мертва. Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?
Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не было ни секунды на сомнения».
Нет, нет, нет… Хоть что-то!
Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну, дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву, только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась им, сидя у него на коленях.
  
— Я всё равно никуда отсюда не уйду! — прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой клубились вечерние тучи. — Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета, договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.