За секунду до любви (СИ)

А мне уже было всё равно. На неё, на этот снег, на слёзы, текущие по щекам, потому что я уже всё знала. Дура! Маленькая дура, которая столько себе всего насочиняла, которая с визгом сунула палку в муравейник и села жопкой на бочку с порохом, которая наворотила столько, что на несколько жизней хватит, и которая только сейчас поняла самое главное… Всё это время я была искренне уверена, что никому не нужна, и меня никто не любит. И поэтому я старалась зацепиться за что угодно, лишь бы поднять собственную значимость хотя бы в своих глазах. Тайны. Скандалы. Интриги. Расследования.
  
Зачем оно всё было нужно? Да потому что Стефочка-девочка старалась доказать всему миру, какая она раззвездатая, и как сильно она заслуживает любви. Вы только обратите на неё внимание.
И вот сейчас… На тебя обратили внимание все. Орден мужества. Куда ещё-то? В космос на орбиту? Но за всё это время ты так и не поняла, что единственное, чего ты так хотела, было рядом… Он был рядом! Всегда! Но даже здесь я столько всего напридумывала, потому что, как оно оказалось… Я просто не умела любить… И не поняла, что люблю. Не хочу… Ооо! Вот это я поняла очень быстро и просто прямо до трясучки, а вот то, что люблю, я поняла только сейчас, когда сама стала мамой, и когда поняла, что это такое: любить кого-то больше, чем саму жизнь.
— Танечка… — смахивая слёзы, я сидела на кровати, глядя на засыпающую Машку. — Ты скажи папе, что я долго у вас не задержусь… Мне… — я улыбнулась, подтягивая байковое одеялко и накрывая им Маньку. — Нам домой надо… Мы будем ждать папу.
— Ну и слава богу. — тихо засмеялась Татка. — А то, как ты понимаешь, я уже оккупировала твою комнату… Шучу!
— Тань… Я так тебя люблю…
* * *
Меня разбудил не свет, а звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задребезжали стёкла в рамах. Он врезался в тишину заснеженного леса, как нож в масло, и разорвал мои тяжёлые, полные обрывков снов, мысли.
Вертолёт.
Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от страха, а от стремительного осознания: точка невозврата пройдена. Нет больше тихой избы, нет убаюкивающего потрескивания печки, нет этого кокона из безопасности и забвения. Пора.
Я резко села на кровати. Машка рядом, завёрнутая в свою пелёнку, лишь недовольно сморщила носик и глубже засунула кулачок в рот, не просыпаясь. За окном — ослепительная белизна и чистое, холодное, синее небо. Снегопад кончился. И этот день перевернул страницы моей жизни, которая так много для меня значила, которая дала мне новую жизнь. Новый смысл и которая… Нет, не так… Я наконец нашла дорогу к себе. Я нашла себя. В этой забытой Богом деревеньке, почти умирая, я нашла себя.
Странно? Я бы сказала, невероятно.
Улыбнувшись, встала и натянула тёплый пушистый свитер, который на мне был как платье. Быстро умылась и выглянула в окно. Над лесом показался вертолёт.
Следующие полчаса слились в калейдоскоп суеты и тихой паники. Бабка Лида, с заплаканными глазами, суетилась, завязывая в узелок последний, стопятисотый, бочонок с клюквой. Дед, мрачный и сосредоточенный, уже выносил вещи к выходу, где на утоптанном снегу чернели два чемодана, три огромноые, просто неподъёмные сумки с провиантом, бочонки с капустой, клюквой, солёными грибами, два кутуля с солёным и копчёным салом и четыре чётвертины крпчёного-же мяса. — наш «гумконвой для голодающей Москвы».
— Возьми, возьми, дитятко, — причитала ба, суя мне в руки ещё и трехлитровую банку с мёдом. — И сальце вот это, скушай сама. Оно с перцем и можжевельником. — Она наклонилась к моему уху, — Афоня сам его коптил по рецепту старому, Сейчас такого и не делают… Ой, — всплеснула она руками, оглядываясь, — да я же тебе туесок с пирожками в сумку положила, ты их в первую очередь съешь, они ещё тёплые!
Я обнимала её, целовала в морщинистые щёки, пахнущие дымом и тёплым хлебом, и сглатывала подступающий ком к горлу.
— Ба, мы вернёмся. Летом. Обязательно. Вы нас ждите.
— Ждать будем, — хрипло сказал дед, грузно ставя на крыльцо рюкзак, в который смело мог поместиться двухкамерный холодильник. — Ты, Стешка, гляди… Там, в городе-то… Осторожней. Люди… Они разные.
Я кивнула, не находя слов. Он был прав. Там, за этим лесом, был другой мир. Мир, где я была мёртвой героиней и живой матерью. Мир, где ждал отец, разрывающийся между радостью и тревогой. Мир, где… где где-то был он, человек, которого я люблю. Люблю так, что не могу без него дышать. Дан.
Имя, которое всю ночь крутилось у меня в голове, как навязчивая мелодия. Воспоминания накатывали волнами в темноте: его холодные глаза в подъезде, первый поцелуй, грубый и жаждущий, его смех, когда мы мчались на байке, его руки на моём теле, его голос, шепчущий «детка»… И боль. Предательство. Пари. Письмо, унесённое ветром. Всю ночь я перебирала эти осколки, пытаясь собрать из них не картину боли, а картину нашей истории любви. Сумасшедшей, безумной, но… Нашей! Пусть через боль! Через всё то, что нам пришлось пройти, но не у всех же могут быть грёбаные единороги. Наши вот сдохли. Бывает и так. Главное, чтобы сейчас было не поздно.
Гул вертолёта стал оглушительным. Снег с крыши избы посыпался хрустальной пылью. На опушку, залитую солнцем, опустилась огромная серая «птица». Из неё выпрыгнули двое мужчин в утеплённых комбинезонах и с серьёзными лицами.
— Стефания Альбертовна? — перекрикивая винты, спросил один, подходя ко мне. — Мы от Альберта Францевича. Поможем с вещами.
— А вы… — я смотрела на них, ничего не понимая.
— Инженеры, — кивнул второй. — Остаёмся здесь до весны. Будем чертежи делать — под дорогу и вертолётную площадку. Приказ.
Приказ. Да, это было на него похоже. Превратить это забытое богом Урочище в точку на карте с логистикой. Чтобы больше никогда его дочь не могла потеряться.
Меня окатило теплом от этой мысли. И страхом. Отец возвращал меня в реальность с размахом, с которым только он умел.
Последние объятия. Бабка Лида прижала к себе Машку, что-то шепча ей на ушко, целуя в макушку, перекрестив на прощание. Потом передала мне. Дед крепко, по-мужски, обнял меня одной рукой.
— Коли что — звони. Мы тут.
Я кивнула, слёзы, наконец, прорвались, но я тут же смахнула их. Не сейчас. Сейчас нужно быть сильной. Для Машки. Для себя. Для той новой жизни, что ждала там, за этим лесом в холодной Москве.
— Пойдём, внучка. — подхватив с крыльца рюкзак, он обхватил меня одной рукой и кивнул в сторону вертолёта.
Инженеры закидывали вещи внутрь. Пилот помахал мне рукой. Я вскарабкалась в салон, прижимая к груди завёрнутую в полушубок Машку. Дверь захлопнулась, отрезая меня от мира, который стал таким родным.
Винты снова завращались, набирая силу, заставляя тяжёлую машину вздрагивать, словно танцуя на месте.
Через иллюминатор, постоянно смахивая слёзы, я видела, как бабка Лида прижала к глазам подол фартука. Дед стоял рядом, прямой и неподвижный, как старый дуб.
Вертолёт дёрнулся, оторвался от земли. Изба, крошечная и тёмная на белом полотне, поплыла вниз, стала точкой, потом исчезла за макушками вековых елей.
— Я вернусь! — прошептала я, прижимаясь лбом к стеклу. — Обязательно вернусь!
Лес, овраги, замёрзшие речки — всё поплыло под нами, как гигантская бело-синяя карта. Машка проснулась от шума и нового ощущения, закряхтела, но не заплакала. Я прижала её к себе, укачивая, глядя в иллюминатор.
«Мы летим домой, малышка, — думала я. — Туда, где тебя ждёт дедушка. И где… где, может быть, нас будет ждать ещё кто-то. Если мы успеем. Если я успею всё объяснить. Если он захочет услышать».
  
В кармане дедовского тулупа лежал телефон. Отец звонил пять минут назад, спрашивал, взлетели ли. Танька прислала смс: «Держись, сестрёнка. Встречаем с оркестром. Люблю».
Я улыбнулась, глядя на сообщение. Потом открыла новое, чистое окно для SMS. Набрала номер, который знала наизусть, который память нарисовала мне сразу. Набрала и стерла. Снова набрала.
«Мы летим домой», — напечатала я. Удалила, закусывая губы. Слишком пафосно. Слишком… неопределённо.