Юрист с Рублёвки. Дилогия (СИ)

Ответом было что‑то невнятное, я даже головы не поднял, чтобы проанализировать, что там происходило. Но спокойно поработать, прямо сейчас, было не дано. Дверь кабинета Когана открылась, и оттуда вышел Семён Борисович, кашляя.
Я поднял голову, посмотрел на его лицо и подметил, сегодня, его глазной тик был особенно активен. Левое веко подёргивалось с частотой метронома. За его спиной маячил невысокий мужчина лет пятидесяти, с заметной залысиной и лицом человека, который попал в беду, но ещё надеется, что это сон.
  
– Э‑э‑э, Смирнов! – рявкнул Коган, махнув мне рукой. – Бросай свои бумажки, иди сюда. Живо!
Я встал, поправил галстук и прошёл в кабинет. Коган указал мне на стул у окна, а сам уселся в своё кресло. Клиент остался стоять, нервно теребя ремень потёртого кожаного портфеля.
– Это Олег Степанович, – представил его Коган. – У него вопрос. Олег Степанович, рассказывайте, только без лирики. Смирнов у меня времени не любит терять, он у меня самый занятой юрист в Бутово.
Я едва не поперхнулся от такой характеристики, но промолчал, приняв озадаченный вид.
– Да‑да, – клиент наконец опустил портфель на колени и раскрыл его. Оттуда он извлёк стопку документов, перевязанную бечёвкой. – У меня тут такая ситуация… у меня умерла тётя, Царствие ей небесное.
Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это за человек и зачем он здесь… и проанализированное пришлось не по душе.
– Она мне доверенность оформляла, на продажу дачного участка.
Он затих, и пялился на меня, словно я должен был что‑то спросить. Но, я молчал, Коган молчал, и клиенту это не понравилось:
– Ну чего вы молите? – воскликнул он. – Вам не интересно⁈
«Нетерпеливый‑то какой…»
– Я думаю, – спокойно заговорил я. – Что вы выдали ещё не всю информацию. Верно?
Понимая, что он же сам и пыжанул, мужчина быстро закивал головой и продолжил:
– Э‑э‑э, – начал он. – Оформили мы месяц назад.
«А вы с Семёном Борисовичем не родственники, случайно? – невольно подумал я. – Такая фишка… такое: „э‑э‑э“… прям индивидуальная черта!»
– … я поехал оформлять сделку, а в Росреестре меня развернули, – тем временем, продолжил клиент. – И вы представьте себе, сказали, доверенность недействительна! Это надувательство какое‑то!
– Можно, я взгляну? – спросил, протягивая руку. – Чтобы убедится.
Он быстро кивнул и дал мне документы. Это была нотариально удостоверенная доверенность, выданная гражданкой Соломахиной на имя Олега Степановича.
Я пробежался глазами по тексту и, в целом, всё было правильно: общие полномочия на сбор документов, подписание договора купли‑продажи, регистрацию перехода права собственности и получение денег. То есть, стандартный документ, по всем канонам. Но, был один нюанс, который я сразу же отметил:
– Когда она умерла? – спросил я, не отрываясь от текста.
– Двадцать третьего. Две недели назад.
– А доверенность выдана?
– Десятого.
Я поднял глаза на Когана. Тот смотрел на меня с нескрываемым ожиданием, словно давал мне тестовое задание. Этот реальный вопрос позволял мне проверить собственную границу, не скатываясь в странный интерес только к делу Громова.
– Когда вы подписали договор с покупателем и получили задаток? – спросил я.
– Двадцать пятого. Через два дня после её смерти. Но я тогда ещё не знал!
– Смерть тёти прекратила ваши полномочия по доверенности, – сказал я, возвращая документы. – Поэтому отказ в регистрации мог быть обоснованным. Но это ещё не означает, что подписанный договор автоматически ничего не значит. Нужно установить, когда о смерти узнали вы и покупатель, что именно было подписано и какие последствия наступают по статье 189 Гражданского кодекса.
– И что мне теперь делать⁈ – клиент сел на стул. – Покупатель деньги требует, я их в оборот пустил!
– Для начала больше ничего не тратьте и письменно уведомите покупателя. Принесёте договор, расписку о задатке и всю переписку – определим порядок возврата и возможную ответственность. Одновременно свяжитесь с нотариусом по месту открытия наследства. Сам участок уже входит в наследственную массу, и распоряжаться им по старой доверенности вы больше не можете.
– Но она мне его обещала! – в голосе Олега Степановича появилась откровенная паника. – Она при свидетелях говорила! Я ухаживал за ней, утки носил… памперсы менял! Да и лекарства, всё на мне!
«Жаль, конечно, – я смотрел на него и… да блин, его тоже можно было понять. Столько времени тратил, своего. Хотя, чего жалеть? В его словах была корысть, самая настоящая корысть. – Но увы, закон есть закон.»
– Сожалею, – я покачал головой. – Но устное обещание само по себе не передало вам участок. Сначала нужно проверить, было ли завещание и кто подал заявление нотариусу. Из близких родственников кто‑нибудь есть?
– Сын у неё есть, – недовольно ответил клиент. – Но ему вообще насрать! Он в Германии уже лет десять, ни разу не прилетал! Я ему звонил, просил помочь, просил забрать её, а ему похрен!
– Не выражайтесь, пожалуйста. Сын – потенциальный наследник первой очереди, но сначала нужно открыть наследственное дело и проверить, кто принял наследство и существует ли завещание.
– Но нотариус… – начал было он, но я перебил.
– Пожалуйста, поймите: эта доверенность больше не даёт вам права распоряжаться участком. Если хотите получить его в собственность, придётся договариваться с теми, кто примет наследство. А последствия уже подписанного договора и судьбу задатка мы разберём отдельно по документам.
– Деньги… – протянул тот, после минутной тишины. – Я же столько потратил, а всё зря…
«Зря? Ох как я не люблю корысть… такого, семейного плана… просто ненавижу!»
Но я не стал ничего выговаривать клиенту. Выдохнул, кивнул и заговорил спокойно:
– Необходимые расходы, вызванные последней болезнью тёти, можно предъявить к наследству.
Коган вопросительно уставился на меня, и я продолжил:
– Но одних свидетелей недостаточно. Нужны чеки, назначения врачей, банковские переводы и подтверждение, что платили именно вы. Сначала установим состав наследства и тех, кто его принял, затем направим требование с расчётом. Наследники отвечают по таким расходам в пределах стоимости полученного имущества.
Клиент сидел, обхватив голову руками. Коган смотрел на него с выражением глубокого философского сочувствия, которое на его лице обычно означало подсчёт упущенной выгоды.
– Э‑э‑э, я вас предупреждал, Олег Степанович, – Коган развёл руками. – Что сделано, то сделано. Смирнов вам всё разложил по полочкам. Обращайтесь к наследнику, мы можем составить проект претензии, но это уже отдельный договор.
Клиент, тяжело вздыхая, собрал бумаги и, сгорбившись, вышел из кабинета. Коган усмехнулся, когда дверь закрылась, и потянулся к ящику стола, откуда вытащил пачку печенья «Юбилейное», отломил кусок и сунул в рот.
– Э‑э‑э, Смирнов. Ты как?
– Я в порядке, Семён Борисович.
– Я не о том. Я видел, как ты на него смотрел, когда он про смерть тёти рассказывал. У тебя в глазах какая‑то искра промелькнула. Не переживай, всякое бывает. Тут один клиент был, так он вообще считал, что может по доверенности от покойного отца банк грабить.
«Да если бы в этом дело было.»
Коган не понимал, о чём я думал. История Олега Степановича оказалась неприятным отражением моей собственной: память о прежнем владельце полномочий не возвращала. Разница была лишь в том, что он уже успел потратить чужой задаток, а я вовремя закрыл банковскую страницу. Повторять его ошибку я не собирался.
В тот же день, ближе к вечеру, я ехал в метро. Мой маршрут лежал не в Бутово, а в центр, в тот самый район, где, когда‑то располагалась квартира Артура Альбертовича Громова. Решение, которое я принял в течение дня, ни коем образом не относилось к уголовщине. Я не собирался проникать в свой дом, я… просто хотел увидеть, понять, как физически меняется мир, который я оставил.