Император Пограничья 29 (СИ)

Мне давно приписали определённую репутацию, которую я не выбирал: прямолинейный, грубоватый, прёт напролом там, где умный обойдёт, торгуется скверно. Спорить с ней я не видел смысла, потому что она работала на меня. Человек, который считает тебя дубиной, разговаривает свободнее, чем тот, кто ждёт подвоха, и лишнего скажет больше. Прямота у меня настоящая. Пользуюсь я ею расчётливо, и одно другому не мешало ни разу.
  
Дорога от портальной площадки шла через весь город по длинной бетонной эстакаде, и первым, что я увидел в Баку, оказалось не море и не дворец. За окраиной лежало промысловое поле, и на нём горели факелы. Ещё дальше, за молом, такие же огни стояли прямо в море, и туда с берега уходила эстакада на сваях. Факелов были десятки, редкой цепью до самого горизонта, ровным жёлтым пламенем среди бела дня, и ни один местный человек в машине на них даже не покосился. Я спросил, что это.
— Попутный газ, Ваше Высочество, — отозвался сопровождающий, не поворачивая головы, тоном справочного бюро. — Идёт из скважины вместе с нефтью. Он сернистый, без очистки никуда не годится, а очистка дороже самого газа. Вот и жгут.
Здесь топливо не берегли, потому что его было слишком много. Вот и весь Баку в одной картинке, и дальше по дороге она только достраивалась. Порт работал в три смены, у причалов чадили буксиры, за складами торчали портовые краны и надстройки судов. Внизу, в затоне под эстакадой, стояли под налив баржи, в два ряда и вплотную; я насчитал шесть и бросил, потому что за поворотом чернели ещё. От нефтебазы к причалам через всю низину шли трубы на низких опорах, толстые, в облезлой алюминиевой краске серебрянке и качали по ним, судя по всему, круглосуточно: земля вокруг была мокрая, а трубы стояли тёплые, и сырость на них не держалась.
Дороже всего нам обходится перевозка, а им она обходится дешевле всего. У нас горючее таскают бочками и бортами, за каждую сотню километров платишь отдельно, а здесь оно само идёт по трубе прямо в трюм, и всё это ещё до того, как назначат цену.
Улицы работали на порт. Гружёные грузовики шли от складов к причалам и обратно почти без разрывов, и за четверть часа я насчитал их больше, чем выходит на владимирский тракт за сутки. Легковых попадалось меньше, но чаще, чем дома: Бастион есть Бастион, здесь машина не такая уж диковина. У торговых рядов две стояли с заведёнными моторами, хозяева грелись, и глушить никому и в голову не приходило.
На углу, у поворота к набережной, стояла заправочная колонка, и возле неё не было никого. Один автомобиль подъехал, ему залили полный бак, водитель расплатился, не выходя, и уехал, а следом не встал никто, и заправщик в утеплённой куртке сел обратно на свой ящик и развернул газету.
У меня дома бензин отпускали по тридцать литров в одни руки, очередь начинали занимать затемно, и под щитом с этой нормой дважды дошло до дуэли.
Чужой достаток я мерил мерил своим аршином, и другого у меня не имелось.
Богатый город… Я поймал себя на том, что ищу глазами запасные канистры на грузовиках, и не нахожу ни одной. Это било точнее любых цифр: канистру возят там, где не верят в завтрашний налив.
Следом я отметил следы прошедшего праздника. Ёлки на площадях бакинцы ставят по европейскому обычаю и всего-то лет двадцать, а свой новый год у города другой — Новруз, пять дней вокруг весеннего равноденствия, с кострами, крашеными яйцами и проросшей на подносе пшеницей, и на том же столбе, с которого снимали гирлянду, ещё белело объявление с его датами. Взять чужое, не потеряв своего, умеют немногие.
Снаружи дворец казался ровно тем, чем и положено быть дворцу правителя. Ворота в три моих роста, камень, выглаженный ветром до блеска, резной пояс по всему фасаду — виноградная лоза вперемешку с мраморными львами, и те смотрели на входящего сверху вниз уже лет триста. Над ними шла надпись арабской вязью, наполовину съеденная временем. Стена поднималась дальше, к башне, с которой просматривались и бухта, и порт, и половина города. Строили это не скромники, а люди, которым требовалось, чтобы издали было видно, кто здесь хозяин. Своего они добились: дворец давил, не повышая голоса.
Внутри он замолкал. Двор с фонтаном, зачехлённым на зиму, тяжёлые двери, а за ними ковры в три слоя, гасившие шаг до полной тишины, приглушённый свет, тёмное дерево и запах чая пополам с остывшим углём. Дорогая скука. Ни свежей позолоты, ни единой вещи, поставленной затем, чтобы её заметили. Предки этого человека доказали за него всё, что нужно, и повторять он не собирался.
Охраны на виду оказалось до смешного мало: пятеро во дворе, двое у лестницы, все без оружия в руках, но с магическими жезлами в кобуре. Сколько людей сидело за стенами, я считать не брался. Меня не обыскивали и ничего не просили сдать. По коридору я шёл, не увидев ни портретов, ни оружия на стенах, ни грамот под стеклом.
Хана Ибрагима Фаридовича Джеванширова я видел уже несколько раз. Он ждал меня в комнате с низким столом и вышел навстречу сам. Грузный, тяжёлый в кости, с густыми бровями и такими веками, что глаз под ними почти не видно. Так только казалось: глаза открыты, и смотрят они внимательно, просто хозяин не считает нужным это демонстрировать. Костюм европейский, стильный; из украшений только родовой перстень.
В комнате присутствовал третий. Худощавый человек с седеющей бородой сидел у стены, чуть позади хозяйского места, держал на колене закрытую папку и поднялся, когда я вошёл. Рустам, доверенный представитель хана, с которым я когда-то пересекался по пути моей группы в Алтынкалу.
Бумаги Рустам не раскрыл ни разу и за весь разговор не произнёс ни слова, зато сидел так, чтобы всё время видеть моё лицо. К концу разговора я поймал себя на мысли, что не удивился бы, окажись спрятанными в документах кроссворды.
— Прохор Игнатьевич, дорогой! — глубокий и ленивый бас хозяина заполнил комнату целиком. — Наконец-то. Проходи, садись вот сюда, ближе к теплу, а то у нас с моря дует, к этому надо привыкнуть.
Ладонь мою он взял в обе свои и тепло встряхнул.
— Дорога длинная была? Не голоден ли? Ты только скажи, у меня в кухне люди с утра без дела маются.
— Короткая. Час, — я опустился на подушки напротив.
— Час — это не дорога, это к соседу зашёл, — хан огорчился так, будто я отказался от подарка.
В этом он прав. Порталы испортили людей. Раньше гость приезжал уставший и заранее согласный на всё.
— А обедал когда? В машине не считается.
— Спасибо, я сыт.
— Сыт он, — хан развёл руками и повернулся к Рустаму. — Ты слышал? Человек с дороги, а он сыт. Скажи, чтоб несли, что готово.
Спорить с беспощадным восточным гостеприимством было столь же перспективно, сколь воевать с ветряными мельницами, и я не стал.
Хозяин дворца сел и задумчиво погладил подбородок. Слуга внёс поднос: стаканчики с тонкой талией, чай в них тёмный, как крепкий настой шиповника, а к чаю — сушёный инжир, горячие лепёшки с мёдом, разломленные надвое. Налив, слуга ушёл, и я отметил, что чайник он не унёс, а поставил на угол стола. Стаканчик я обхватил всей ладонью и обжёгся; держать его полагалось двумя пальцами за верхний ободок, и это я разобрал уже потом, глядя на хозяина. К чаю подали дольки лимона и тростниковый сахар.
Неозвученное правило я разобрал только к середине разговора. Чайник здесь приносят полным ровно на ту беседу, которую хозяин отмерил гостю, а по тому, как легко он его поднимает, видно, сколько у тебя ещё времени. С этой минуты я не выпускал его из виду.
В Перми меня принимали на морозе во время охоты, и князь Абамелек-Лазарев не скрывал, что держит меня на ветру нарочно. Здесь меня посадили лицом к теплу, накормили прежде, чем спросили, зачем приехал, и звали по имени-отчеству, как уважаемого гостя. Легче от этого не становилось ничуть. Пермскую спесь я понимал насквозь: князь хотел меня унизить и выдержать, пока я не соглашусь на его цену, и я знал, что с этим делать. Здесь разгадывать было нечего. Такая вежливость не уступка, а глухая стена: за ней не видно ни намерений, ни уязвимости человека. Первый приём показывал мне отношение хозяина, второй не показывал ничего.