Яйца всмятку (СИ)
Для меня это была нормальная ситуация. Нормальным было снимать газовый вентиль, уходя из дома. Перекрывать воду везде. Колющие и режущие всегда были спрятаны далеко. Окна закрыты намертво. Но вот для девушек... Они делали испуганные глаза, извинялись. Сочувствовали мне, что было ещё во много раз хуже! Уходили и чаще всего не возвращались назад. Кому нужны чужие проблемы?
Половину зарплаты я отдавал сиделке. Одной из сиделок стала Марина. Красивая и довольно молодая. Какая-то светлая, что ли! От присутствия рядом Марины, душа успокаивалась. И мне казалось, что ещё не всё потеряно.
Помню, как мы пили чай на кухне вечером. Как я поцеловал её, горячо прижал к своему истосковавшемуся по женской близости телу. Помню, как она прошептала:
— Я не могу.
— Почему? Я не нравлюсь тебе? — уточнил.
Марина потупила глаза:
— Не в этом дело. Просто это нельзя допускать. Ведь я на работе, а твоя мать — пациент. Меня обвинят в нарушении правил.
— Ну, тогда я возьму другую сиделку, — решительно выдал я.
И сделал бы именно так. Вот только маме Марина очень нравилась! С ней мама вела себя очень корректно. В отличие от других сиделок, которым могла нагрубить и отказаться принимать лекарства лишь потому, что подозревала в том, что они хотят отравить её.
Так Марина осталась в сиделках, а я терпеливо ждал и любовался ею. И было в этом что-то такое... Даже не знаю! Какая-то скрытая тайна. В этой невозможности коснуться её, и владеть ею. В ожидании большего и довольствии малым.
Я наблюдал, как она ухаживает за мамой. Как ходит по квартире, по-хозяйски открывает ящички. И фантазировал, что Марина — не сиделка, а просто жена. Моя жена! Настоящая. И вот сейчас мы пойдём с ней в нашу общую спальню, ляжем вдвоём на кровать, я её обниму, и...
Однажды Марина сказала, что уходит. Я, дурак, решил, что у неё тоже кончилось терпение. И что она предпочла лишиться работы в пользу наших с ней отношений. Оказалось, Марина беременна.
— Извини, Ген. Так вышло, — пожала плечами.
— А отец в курсе? Я имею ввиду, отец ребёнка, — нахмурился я.
— Да, конечно. Мы уже подали заявление в ЗАГС, — улыбнулась Марина. И ушла из моей обездоленной жизни.
Сам я разрешал себе только мечтать о большем. О семье, о детях. Услышанное мною однажды откровение одного доктора, в интернете... А я слушал много и разных! Навеки засело в мозгу. Он сказал, что недуг этот врождённый. Он живёт в человеке, а пробуждается тогда, когда ему вздумается. Мало того, он — наследственный. И природа его не изучена до конца. Как и множество разных болезней психики, он навсегда останется за пределами научных доктрин.
С этих пор я запретил себе думать о продолжении рода. Я не хотел стать палачом собственному ребёнку! В то же время боялся, что сам заболею, а за мной будет некому ухаживать на склоне лет. Я, как помешанный, проходил всевозможные тесты, помогавшие выявить отклонения разного рода. А потом обратился к врачу. Тому, который лечил мою маму. Тому, который не смог её вылечить.
— Значение самовнушения просто огромно, — истолковал моё состояние врач, — Ваша мать ушла в этот замкнутый мир добровольно. Вы в силах остаться здесь, или последовать её примеру.
Я твёрдо решил остаться! И принял «правила игры», продиктованные маминым недугом. Поначалу опасливо, а затем всё более уверенно, я притворялся тем, кого она хочет видеть сегодня. Чаще всего она видела во мне отца. Моего отца. На которого я с возрастом стал похож, словно капля воды.
— Коленька, — говорила она, стоило мне войти в её комнату.
И я поддакивал, брал её руку, целовал исхудавшие пальцы. Я никому не рассказывал о маме. Не знаю, почему? Не хочу признаваться в том, что мне стыдно. Я предпочитаю думать, что тем самым оберегаю наш хрупкий покой.
Сиделка теперь регулярная. Благо, что я могу позволить себе эту малость. Куда мне расходовать деньги? Женщины нет, увлечений тоже. Я живу работой. И возвращаюсь домой лишь под вечер. Чтобы услышать знакомое:
— Коленька? Это ты? — вопрошает она.
Я прохожу, приседаю к ногам. Мама сидит на кресле и гладит подушку. Я купил меховую. Ей нравится. Она считает, что это — наш кот, Барсик! Был у нас когда-то давно. Когда я был ещё маленьким. И когда папа был жив...
— Да, милая, — беру её руку в свою и целую.
— Коленька, ты голодный? Я разогрею тебе. Я приготовила твой любимый бефстроганов, — произносит она. И смотрит, склонив голову на бок.
Мама осталась такой же. Только морщинок прибавилось. Наверное, отец, будь он жив, любил бы её точно также, как в юности.
— Не беспокойся, я сам, — говорю, — Отдыхай!
— Коленька! А где Гена? — волнуется мама, прижимая подушку к груди, — Он покушал? Я не помню, кормила его, или нет.
— Ну, конечно, покушал, — киваю в дверях, — Он уже спит.
— Спит? — удивлённо вздыхает и на лице отражается непонимание, — Но ведь... Он только вернулся из школы? А как же уроки? Он сделал уроки?
— Ну, естественно, Нюточка! Он у нас молодец, — заверяю её. Отец называл её именно так — Нюта.
На кухне ко мне подходит сиделка, Варвара Михайловна. Она и сама годится мне в матери. Так значительно проще, чем с молодыми. Ведь я не железный! И потребности тела приходится утолять самостоятельно.
— Ну, я пойду, Геночка? — улыбается она.
— Конечно, Варвара Михайловна, идите, — киваю.
Наблюдая за тем, как она обувается, я вспоминаю сегодняшний день. Странный день. Я нашёл Олю плачущей! В последнее время она так изменилась. В лучшую сторону, конечно! Стала одеваться как-то ярко, стильно, по-особенному. Причёску поменяла, и вся стала такая далёкая, ещё более недоступная, чем прежде. Я думал, это признак того, что у неё всё в порядке. Я думал, она счастлива. А сегодня зашёл в лаборантскую. Ушёл на обед и вернулся! Бумажник оставил в кармане.
— Оль, а ты чего? Не пойдёшь? — уточнил, увидев её, стоящей возле окна.
— На диете, — ответила хрипло.
— Тебе-то куда на диету? — брякнул я, — В смысле... Тебе вообще ни к чему!
Рядом с ней я теряюсь. Всегда ощущаю себя полным идиотом! Не могу подобрать нужных слов. В мысленных диалогах с ней, я весьма харизматичен и очень умён. А как доходит до дела, то несу всякую дичь несусветную.
Оля вздохнула:
— Да, мне уже ничего не поможет, — усмехнулась она. И сквозь вздох я услышал тревожные нотки.
Захотелось подойти к ней и обнять за плечи. За хрупкие, нежные плечи.
— Что-то случилось? — спросил, — У тебя.
— У меня, — пожала она этими плечами, одетыми в ткань цвета сливы, — Ничего.
— Но..., — я пытался как мог, — Ты чем-то расстроена?
Но Ольга, как и всегда, воздвигла стену между мной и собой. И отбросила подальше очередной репликой:
— Ой, Ген! Ну что ты пристал, в самом деле? Просто нет настроения. Осень, — кивнула она за стекло.
На улице действительно была глубокая осень. Ноябрь уже обозначил приближение холодов и неумолимую зиму. На смену бабьему лету и золотому убранству пришли затяжные дожди. Но я почему-то чувствовал, что вовсе не это было причиной её плохого настроения.
«Я знаю, что поднимет его», — подумал резонно. Купил язычок. И не один, а целых три! Как раз до конца рабочего дня хватит.
Но Оля отвергла мой дар:
— Ген, я же сказала, что на диете! — раздражённо покосилась на выпечку.
Пришлось съесть самому. Весь оставшийся день я гадал, что на душе у этой женщины. И почему это меня так волнует? Её душа. Она как море. Такая же безграничная. Безмятежная снаружи, а внутри неё бушует незримая жизнь. И как же охота нырнуть с аквалангом! И погрузиться на самое дно. И узнать её тайны...
— Коленька! Коля! — кричит из зала мама.
Я вздыхаю, пытаясь представить, что на сей раз стало причиной волнений? Эпизод из сериала, который, как лента Мёбиуса, непрерывно идёт по ТВ. Отражение в стекле, увиденное мамой случайно. Зеркал у нас нет. Я бреюсь, глядя в карманное. Но в стекле поздним вечером видно то, чего видеть не следует...