Яйца всмятку (СИ)

А в этом году нашей связи с Анжелкой исполнилось три года. Я не считаю! Это всё она:
— Женечка, давай отметим!
Ну, я букет подарил и серёжки. Вытащил из заначки. На новую бэху коплю. Анжелка была просто в ауте! Облизала меня всего, с ног до головы. Обиделась только, что я не запомнил тот памятный день. А с хрена ли я должен всё помнить? Я помню дни рождения детей и нашу с Ольгой свадьбу. Остальные даты моя память считает не значимыми...
  
Вижу, как Оля появляется из-за угла. С пакетом в одной руке и туалетной бумажкой в другой. За покупками ходила, наверное? Сегодня же середина месяца, в её любимом магазине большие скидки. Я выхожу из машины, спешу к ней.
— Давай помогу? — подлетаю, встаю на пути.
Ольга глядит на меня снизу вверх:
— Я сама. Он не тяжёлый.
— Оль..., — отбираю пакет, — Давай поговорим?
Она смотрит устало. Замечаю какие-то перемены в ней. То ли во взгляде, то ли в причёске.
— Ты что-то сделала с волосами, да? — пытаюсь понять. Из-под беретки они теперь льются волнами.
Ольга молчит, смотрит с укором. А раньше бы она повертелась передо мной, покрасовалась! Я продолжаю, в надежде снискать её взгляд:
— Накрутила, типа, на бигуди? — ворошу рукой возле лица, — А тебе идёт! Живенько так и красиво.
Дальше следует вздох. Комплимент не удался? Понятно! Что-то язык мой подводит меня. А ведь ещё предстоит объясняться.
— Оль, дай объяснить, а? — прошу я.
— Объясняй, — она сцепляет руки в замок. Бумажку теперь держу я.
— Прям... здесь? — оглядываюсь вокруг. С утра дождь был и лавочка мокрая. Намекаю, что надо бы как-то подняться наверх, в квартиру. Там-то уютнее будет! А разговор предстоит долгий.
Но Ольга мои намёки не понимает. Или делает вид:
— Не хочешь здесь, можем отойти в сторонку.
Я вздыхаю:
— Ну, давай отойдём.
Мы отходим к детской площадке. Там на ней, под грибком, и стоим.
— Поставь, — восклицает она, — Что ты держишь её? — косится на туалетную бумажку.
— Так намокнет же, — оглядываю я пространство под ногами.
— Ничего, — отрезает она, — Дома высохнет.
«Дома», — это слово как нож по сердцу. Мой дом. Моя Оля. Мои Катька с Андрюхой. Это всё теперь как будто и не моё вовсе! Я даже прийти не могу туда. Просто подняться и открыть дверь ключом. Не имею права! А кто виноват в этом? Только я сам.
И далась мне эта Анжелка? Вычеркнуть бы её к чёртовой матери из жизни. Вымарать. Но как? Как теперь быть?
— Чёрт, Оль, — тру лицо, — Мне так плохо.
— Да что ты? — смеётся она. Смеётся как злобная фурия.
— Оль, правда! — настаиваю я, — Мне очень плохо без тебя.
— И что ты мне предлагаешь? — поднимает лицо на меня. Глаза безразличные.
— Выслушай хотя бы, — прошу.
— Я слушаю, — пожимает плечами она, — Только если ты намерен врать мне, то лучше не надо.
А я намерен ей врать? Я-то планировал ей сказать, что это Анжелка соврала. Напридумала всякого. А у нас-то и было, всего лишь разок...
— Как давно это длится? — неожиданно спрашивает Ольга.
— Что? — отвечаю растеряно.
— Ну, раз ты сам не можешь начать, то давай я буду задавать тебе наводящие вопросы. Как на допросе в суде.
— В суде, — усмехаюсь, — И приговор мне вынесешь потом?
— Вынесу, — кивает жена.
Меня аж передёргивает. Чё, серьёзно? И какой же?
Она словно слышит мои мысли:
— А какой, зависит от того, насколько ты будешь честным со мной.
Серьёзно? Да я буду честным, Оль! Я буду очень и очень честным. Я наизнанку вывернусь, только прости...
— Да, хорошо, я готов, — говорю, как перед казнью. Ну, давай, мужик, не подведи!
— Первый вопрос уже задан, — напоминает она.
«Как давно это длится?», — стучит в голове. Анж ей сказала, что три года. Правду, то бишь. Ну, тогда и я тоже скажу.
— Три, Оль, — отвечаю упавшим голосом, — Три года.
Она кивает, как будто довольна этим ответом:
— Как часто ты видишься с ней? — произносит следующий.
На этот вопрос мне труднее ответить. Анж, наверное, ей не сказала по этому поводу. Чёрт! Нужно было у этой курвы выведать всё, что она успела сообщить Ольге.
Говорю наугад:
— Раз в неделю.
Ольга издаёт короткий смешок:
— Какой день?
Я закрываю глаза:
— Четверг.
— Чистый четверг, — произносит она с сожалением. Чёрт, вот только не надо сейчас этой мути! Я — грешник, я знаю. Я буду гореть в аду. Я уже горю. Весь горю. Что аж пот по спине.
— Оль, ну, прости...., — не знаю, что сказать. Готов молить, готов опуститься перед ней на колени, как перед иконой. Но она продолжает:
— У неё есть ребёнок. Он твой?
— Что? — ошалело я тру загривок ладонью, — Нет! Ты с ума сошла? Нет! Чёрт! Да её Мишке уже девятнадцать. Это от бывшего сын.
— Хорошо, — коротко кивает Ольга.
Меня бросает в жар. Да! Одно очко в мою пользу. Фу-у-у-уф! Спокойно, спокойно. Знать бы только, каким будет следующий вопрос.
— Ты спал с ней без презерватива?
Я аж давлюсь слюной.
— С....С-с-с-с, — говорю, возражая.
Она усмехается, словно не верит:
— А вши?
— Говорю же! С девчонкой, с обочины.
Ольга поднимает глаза на меня. В них нет слёз, нет боли. Только едкая злоба:
— И сколько же их у тебя?
— Кого «их», Оль? Не сколько! В смысле... Одна. А та, с обочины. Ну, это чистой воды случайность, — развожу я руками. Так оно и есть.
Ольга делает вдох. По глазам вижу, не верит.
— Хорошо. Ну, и что ты ей врал про меня? Я хочу знать дословно.
«Нет», — закрываю глаза. Это ж равносильно, что яйца себе отрезать! Но выбора нет. Я же должен быть честен. Но недоговаривать — не значит соврать? Так что буду недоговаривать.
— Ну... Я сказал ей, что ты изменяешь, — эта фраза даётся с трудом.
— Ещё? — требует Ольга.
Я выдыхаю:
— Что пьёшь, — об этом придётся сказать. Ведь Анжелка сама проболталась.
Ольга смеётся:
— Чудесно! Ещё?
— А... Что ещё? — лихорадочно думаю я, пытаюсь сообразить о чём ещё ей могла сболтнуть эта сука, — Что не любишь меня! Что мы давно живём как соседи.
— А про Катю? — интересуется Ольга.
— А... что про Катю? — недоумеваю я.
— Ты говорил ей про Катю?
— Да, конечно. Она знает, что у нас есть дочь. Которую я не брошу.
— Потому, что твоя жена — чудовище, — усмехается Ольга.
— Нет! Оль, ну зачем ты..., — я провожу ладонью по лицу. Пытаюсь стряхнуть несусветную боль, которая накатывает тяжёлыми волнами.
Моя жена... Да моя жена — лучшая! Она просто золото, чёрт возьми. А я потеряю её из-за этой шалавы.
— Оль, ну прости! Я не хотел разводиться. Да я бы под страхом смерти из семьи не ушёл. Не променял тебя на другую, честно! Я и врал потому, чтобы... ну... чтобы иметь отговорку, — спутано пытаюсь оправдаться.
— Ты уже променял, — отрицает она.
— Оль! — пытаюсь найти её руку под складкой плаща, — Я расстался с ней, Оль! Я послал её к чёртовой матери! Это правда, вот те крест, — осеняю себя крестом.
— Справа налево, — бросает взгляд Ольга.
— Чего? — непонимающе щурюсь в ответ.
— Креститься нужно справа налево! — выдёргивает она свою руку, — Ты ж не католик!
— Оль, — я держу её плечи, пытаюсь поймать её взгляд. В нос ударяет знакомый, до боли родной, её запах. Мягкость волос, нежность губ. Всё это теперь недоступно...
— Оленька, — я опускаюсь перед ней на колени в песок, — Оль, ну прости, — утыкаюсь лбом в её живот. Держу её руки в одежде. Но они какие-то безжизненные. Я беру их, пытаюсь направить себе на шею, на голову. Ну, же! Потрогай меня. Обними. Ну, хотя бы дотронься. Но Ольга не хочет. Ладони её опускаются, тонут в складках плаща.
— Оль, — приглушённо стонаю, сжимая в руках её тело, — Олечка, Оля. Прости меня, Оль.
  
— Не позорься, Сорокин! Вставай, — говорит её голос. Холодный, как и песок под моими коленями.
Я поднимаю глаза:
— Я не встану! Не встану, пока ты меня не простишь, — и обхватываю её, опоясываю своими руками.