Шпион в доме любви. Дельта Венеры

Она боялась, что Мэри откроет глаза и рассердится, и потому время от времени поглядывала на нее. Лейла улыбнулась, повернулась и шепнула ей:
— Когда-нибудь мы должны встретиться и быть вместе. Тебе этого не хочется? Может, ты зайдешь ко мне завтра же? Мэри не будет.
Элена тоже улыбнулась, кивнула, еще раз украдкой поцеловала Лейлу и легла. Однако Лейла не отняла ладонь. Она следила за Мэри и продолжала ласкать Элену до тех пор, пока та не почувствовала, что растворяется под ласками.
  
Элене казалось, что они пролежали всего какое-то мгновение, однако вскоре она заметила, что стало холоднее и светает. Она подпрыгнула от изумления. Остальные как будто спали. Заснула даже Лейла. Элена накинула плащ и вышла. Раннее утро разогнало сон.
Ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Она обнаружила что находятся совсем недалеко от студии Мигуэля. Мигуэль спал с Доналдом. Она разбудила его, села в изножье кровати и принялась рассказывать. Он с трудом ее понимал и решил, что она выпила лишнего.
— Почему моя любовь к Пьеру не настолько сильна, чтобы не дать случиться подобному? повторяла она. — Почему она бросает меня в отношения с другими? Отношения с женщинами? Почему?
— А почему тебя так пугает маленькая измена? — с улыбкой поинтересовался он. — Это ничего не значит. Все пройдет. Любовь Пьера обнаружила свою истинную природу. Любовь настолько переполняет тебя, что ты должна любите сразу многих.
— Мне этого не нужно, Мигуэль, я хочу быть цельной личностью.
— Твоя неверность не представляет особой опасности. Просто ты ищешь себя в другой женщине.
Навестив Мигуэля, она вернулась домой, приняла ванну, отдохнула и отправилась к Пьеру. Он был в чувственном настроении и обошелся с ней так нежно, что заставил забыть о сомнениях и тайном отчаянии. Она уснула в его объятиях.
Лейла тщетно ждала ее. Несколько дней Элена боялась даже думать о ней и постоянно пыталась отыскивать все более надежные доказательства любви к ней Пьера. Она хотела закутаться в эту любовь и тем самым уберечься от желания оставить его.
Он скоро обратил внимание на ее состояние. Он почти инстинктивно удерживал ее, когда она хотела уйти пораньше, и откровенно не отпускал, когда ей хотелось пойти в другое место. Вместе с Кэй она повстречала скульптора по имени Жан, у которого было мягкое, женственное лицо, пробудившее в ней защитницу. Но он любил женщин, и она была начеку, когда он попросил ее адрес. Когда он пришел в гости, она все время рассуждала о том, что между ними не должно быть никаких отношений.
— А я так не против чего-нибудь потеплей и поближе, — заявил он.
Она испугалась и только еще больше отдалилась от него. Они оба чувствовали себя неуверенно. Теперь все пропало, думала она, он уже не вернется. И раскаивалась. Они ощущали своеобразную тягу друг к другу, которую Элена никак не могла для себя определить.
Он написал ей письмо:
«Когда я уходил от тебя, у меня возникло такое чувство, будто я заново родился и чист для любой хитрости. Как тебе удалось вселить в меня нечто совершенно новое, не желая того? Позволь, я расскажу тебе о том, что сам когда-то пережил. Я стоял в Лондоне на углу улицы и смотрел на Луну. Я таращился на нее так долго, что оказался буквально загипнотизированным. Не помню, как я вернулся домой много часов спустя. С тех пор у меня ощущение, что в то мгновение моя душа принадлежала Луне. То же самое произошло со мной, когда мы были вместе».
Читая письмо, она очень отчетливо вспоминала его обаятельный и мелодичный голос. Он посылал ей и другие письма, с кусочками горного хрусталя, с египетским скарабеем, однако она не отвечала на них.
Он был весьма притягателен для нее, однако ночь, проведенная с Лейлой, вселила в Элену необъяснимый страх. В тот день она пошла к Пьеру с таким ощущением, как будто возвращалась к нему после долгого путешествия из далекого далека. Нужно было восстанавливать все узы, связывавшие их до сих пор. Она боялась именно этой дистанции, этого расстояния между ее страстной любовью и ею самой.
В один прекрасный день пришел Жан и стал ждать ее под дверью. Когда Элена вышла, он буквально набросился на нее. Она дрожала, была бледна от напряжения и не могла заснуть. Ее злило то обстоятельство, что он подействовал на нее настолько сильно, что она разнервничалась.
Случайно, как он заметил, они оба оказались в белом. Вокруг них царило лето. Выражение его лица было мягким, и она не могла не ощущать страстный язык взглядов. У него был непосредственный смех ребенка. Она чувствовала, как Жан проникает ей глубоко в душу и крепко держит ее. Она опустила веки, чтобы не видеть его глаз. Она думала, что, быть может, ей просто передались его чувства.
Они сидели за столиком в скромном кафе. Официантка пролила вермут на скатерть, и Жан раздраженно потребовал, чтобы она все вытерла, так, словно Элена была принцессой.
— Я чувствую себя почти так же, как ты тогда, когда Луна забрала твою душу и отдала лишь через некоторое время. То, что ты меня любишь, совершенно неправильно. Человек не должен любить Луну. Если ты слишком ко мне приблизишься, тебе будет больно, — сказала она.
Однако по его глазам она поняла, что уже ранила его. Он по-прежнему шел рядом с ней. Он проводил ее почти до самой квартиры Пьера.
Лицо его выражало опустошение. Он видел, как они идут по улице, и следовал за ними от маленького кафе. Он следил за каждым движением, за каждым взглядом, которым они обменивались.
— Ваши движения говорили о том, что вы испытываете по отношению друг к другу довольно многое, — сказал он.
С волосами, свисающими со лба, и бегающими глазами он был похож на дикого зверя. На протяжении многих часов он был мрачен и вне себя от злости и сомнении. Она продолжала повторять, как любит его, клала его голову себе на грудь и укачивала, пока он не заснул от полного изнеможения. Она осторожно встала с кровати и стала смотреть в окно. Привлекательность скульптора поблекла. Все померкло перед ревностью Пьера. Она думала о его коже, его запахе, об их любви, одновременно вспоминая юный, доверчивый и чувственный смех Жана, а кроме того, ощущая сильное притяжение далекой Лейлы.
Она боялась. Она боялась потому, что больше не была неумолимо привязана к Пьеру, но еще и к незнакомой женщине.
Он проснулся, протянул руки и сказал:
— Все прошло.
Она расплакалась. Она хотела умолять его удержать ее в своем плену и не дать никому другому ее увлечь. Они страстно поцеловались. Он ответил на ее страсть тем, что яростно прижал к себе, отчего у нее хрустнули кости. Она засмеялась и сказала:
— Ты меня задушишь.
Она истекала чувством материнства, желанием защитить его от боли. Он же, казалось, напротив, думал, что может владеть ею вечно. Ревность сводила его с ума. Его страсть оказалась настолько сильной, что он не стал ждать Элену. Да и ей уже не нужно было удовлетворение. Она ощущала себя матерью, которая принимает ребенка, обнимает его, утешает и защищает.
Она испытывала не эротическое возбуждение, но желание открываться, принимать и трогать.
В те дни, когда он был слаб, пассивен, неуверен в себе и настолько вял, что даже не мог одеться или выйти из квартиры, Элена была сильна и активна. Когда они вместе засыпали, она испытывала нечто весьма странное. Во сне он выглядел очень ранимым, отчего она невольно чувствовала себя сильной. Это чувство было таким сумасшедшим, что у нее возникало желание вторгнуться в него, как мужчина, и овладеть твердыми, как ножи, толчками. Она лежала на грани между сном и бодрствованием и отождествляла себя с его полом. Она воображала, что она это он, и что она берет его, как он брал ее.
  
В другой раз она снова становилась сама собой — нежной и влажной, как море и песок, и тогда уже ни одно объятие не было достаточно яростным, достаточно грубым и животным.
Однако хотя их объятия после ревности Пьера стали отчаяннее, сами чувства были теперь более необъяснимыми и хаотичными. Теперь они чувствовали враждебность, смущение и боль. Элена не понимала, то ли их любовь выросла, то ли вот-вот готова была поддаться воздействию яда.