Ночная смена (ЛП)
Джейка. Черт бы всё побрал.
Когда я была в ванной у Молли. Он искал деньги, без сомнения. Когда он наткнулся в моей сумке на пузырек без этикетки, но явно медицинского назначения, искушение оказалось слишком велико. С тем же успехом там могла быть чья-то слюна, насколько он знал… но, конечно, он надеялся, что это не так. Он надеялся, что его сестра-медсестра притащила домой что-то запрещенное, чем можно было бы уколоться.
Я была так утомлена, так измучена, так истощена — и всё же… блядь. Блядство, блядство, блядство.
Пока я ехала в Армори, я мысленно обозвала Джейка тысячей разных слов. По крайней мере, я знала, где он остановился, хоть какое-то разнообразие. Я припарковалась за квартал оттуда, доверившись своей древней колымаге, собственному нынешнему виду и паршивому настроению, которые должны были защитить меня, пока я иду этот квартал пешком.
— Мы уже закрылись на ночь, — сообщила мне женщина на входе.
— Я ищу своего брата. Мне нужно поговорить с ним. Это экстренная медицинская ситуация.
Она нахмурилась, глядя на меня.
— Кого именно?
— Джейка Спенса. — Я подняла руку, чтобы показать его примерный рост. — Темные волосы, здоровый такой? «Подонок, вор», — добавил мой внутренний голос.
— Вообще-то мы не пускаем посетителей…
Я выудила свой бейдж из-за пазухи. Логотип округа — дерево, растущее на трех холмах — отчетливо заблестел под дешевым освещением.
— Я буквально на минуту. Это чрезвычайная ситуация, клянусь вам.
Она нахмурилась, но уступила.
— Четвертый этаж, там, где стоят койки. Если он уйдет, сегодня его обратно уже не пустят.
Я коротко кивнула. — Спасибо.
* * *
Я взлетела по лестнице, подгоняемая гневом и страхом. На лестничной площадке мне пришлось остановиться и сделать несколько вдохов, и не для того, чтобы перевести дух, а чтобы успокоиться. Мне хотелось с пинка распахнуть дверь и войти с криком, но другие люди здесь этого не заслужили — только Джейк. Я вошла.
В комнате стояла сетка из раскладушек пять на пять. На стенах висели таблички с правилами Армори, напоминающие людям о необходимости принимать душ и призывающие их прийти в церковь в воскресенье.
При моем появлении три головы приподнялись. На каждом лице читалось истощенное выражение чрезмерной бдительности, выжженное посттравматическим синдромом после какой-то прошлой личной войны. Я отрицающе махнула им руками и направилась туда, где, как я видела, спал Джейк.
— Джейк, проснись, — я толкнула коленкой его раскладушку. Он продолжал храпеть. То, что он не мог убить себя наркотиками, еще не означало, что он не будет пытаться дальше. Мой брат никогда не сдавался. Когда я наклонилась, чтобы прошептать это громче, я почувствовала от его дыхания запах пива. На этот раз я сильно тряхнула его.
Его глаза приоткрылись и медленно сфокусировались на мне.
— Выглядишь хреново, сестренка, — сказал он.
— И чувствую себя так же. Где она? — Я снова тряхнула его за плечо.
— Где что?
Я очень медленно вдохнула и выдохнула, а затем обратилась к нему так, как обратилась бы к пациенту, с которым собираюсь сцепиться.
— Джейк, у меня нет времени играть в игры. — Я увидела, как на его лице промелькнуло осознание — возможно, он увидел в моих глазах то выражение, которое сам чаще всего видел в зеркале. Жажду.
— Но это просто вода, Эди. Она ничего не сделала.
— Где она?
— Зачем? Что это вообще такое? — спросил он, садясь.
— Джейк — я не обязана перед тобой оправдываться! Ты не можешь просто так брать мои вещи. Ты больше ничего не можешь у меня забирать!
— Ладно. Погоди. — Он зевнул, затем потянулся, чтобы порыться в своей сумке, и вытащил пузырек. Повернувшись ко мне, он наконец-то оглядел меня всю: рубашку, покрытую ошметками зомби, и потеки почти вампирской крови. — Эди, ты в какой-то беде?
Я выхватила пузырек из его рук и подняла перед глазами. Пустой. Сухой. Я со злостью хлопнула им по своему бедру.
— Если ты захотел проявить заботу — уже слишком поздно. — Я не хотела, чтобы эти слова стали последними, что я скажу ему, но я так долго держала всё в себе. — Ты никогда ни о ком не заботился, кроме себя, Джейк. Для себя ты всегда был на первом месте. Я стольким пожертвовала, чтобы помочь тебе, а ты ни разу даже спасибо не сказал. — Я глубоко вдохнула и моргнула, сдерживая слезы. — Прощай, Джейк. Я люблю тебя, я всегда буду тебя любить, но это прощание.
Он отшатнулся, ошеломленный. Я выпрямилась и решительно зашагала вниз по лестнице, мимо неодобрительно глядящей заведующей приютом, прямо к своей машине. Я отперла дверь, села внутрь, прижала лоб на руль и разрыдалась.
* * *
Когда я снова смогла вести машину, я быстро добралась до дома. Помогла усталость. Я была слишком выжата, чтобы хоть о чем-то переживать. Всё вокруг казалось каким-то сухим — и пятна крови на моей рубашке, и картонный привкус на языке, — а события последних нескольких дней казались далекими и туманными, будто я наблюдала за ними со стороны, как за чужой жизнью.
Анна ушла. Я спасала её дважды, а она меня бросила. Ти не был ко мне равнодушен, но он тяжело ранен. Адвокатам плевать, жива я или мертва, а Мясник, Чарльз и Джина думают, что меня уже нет на свете.
Сегодня вечером явится Дрен, чтобы забрать меня, и я ничего не смогу с этим поделать.
И что хуже всего — я ведь даже Джейка не спасла, черт бы всё побрал. Всё было напрасно. Абсолютно всё.
Я зашла в дом, собрала все свои медицинские принадлежности, запихала их обратно в коробку и утащила её с собой в ванную. Не дай бог мой арендодатель найдет разбросанные по полу спиртовые салфетки — он же решит, что я торчок! Я поставила коробку на пол и пнула её со всех сил, отчего та с грохотом улетела к противоположной кафельной стене.
Затем я вытащила из кармана пузырек со святой водой, твердо намереваясь выбросить его в мусорное ведро. Но то ли от тепла моего тела, то ли от угла, под которым я его несла, две ничтожно малые капли сконденсировались на стеклянной стенке. Я щелкнула по флакону ногтем, сбив их на самое дно.
Какой от этого прок, если он вообще был? Я даже достать их оттуда не смогу. Если только…
— Да ладно, — прошептала я. А затем бросилась к своей коробке с припасами, вытащила её из ванной и принялась перерывать всё подряд, пока не нашла инсулиновый шприц. Препараты для диабетиков вводятся в ничтожных дозах, в таких крошечных единицах, что чувствуешь себя дурой, когда перепроверяешь их с другой медсестрой. Я вытряхнула его из упаковки, зубами сорвала оранжевый колпачок — и очень вовремя вспомнила, что нужно протереть крышку флакона спиртовой салфеткой, ведь один господь знал, какую иглу Джейк совал туда до меня.
Я проткнула крышку и медленно потянула поршень, вбирая святую воду. Набралось ровно три единицы — 0,03 миллилитра, если записывать. Почти ничего. Раствор был настолько прозрачным, что трудно было убедить себя, будто в шприце есть что-то, кроме воздуха.
И что мне теперь с этим делать? Я подняла крошечный шприц вертикально. Могла бы капнуть себе на язык. Или… я могла бы использовать этот шприц по его прямому назначению. Я разорвала новую салфетку, задрала рубашку, наметила круг на животе возле пупка и вонзила иглу прежде, чем успела отговорить себя. До этого я делала сотни миллионов подкожных инъекций другим людям, но саму себя колола впервые. Я надавила на поршень, едва почувствовав его движение, вытащила иглу и замерла в ожидании хоть какого-то ответа.
Боль? Жар? Синяк? Отек? Я разглядывала крошечный след от укола, надеясь на какую-то реакцию, но не получила ровным счетом ничего. Я знала, куда именно уколола только потому, что сама это сделала — со стороны это место никому нельзя было бы показать. А что, если для того, чтобы святая вода подействовала, нужно обязательно верить в Папу Римского? Я рассмеялась, и даже для моих собственных ушей этот смех прозвучал немного истерично.
Я защелкнула защитный колпачок шприца, скрывая иглу, и швырнула его в мусорку. Разбрасывание опасных биологических отходов становилось моим хобби. Из коридора я поймала взглядом свое отражение в зеркале ванной.