Долгая дорога в страну возрастных изменений
Псковские земли лежат на северо-западе европейской части России. Ни климатически, ни флорой-фауной они почти не отличаются от соседей, то есть Ленинградской, Новгородской, Тверской и Смоленской областей. Много рек, озер, болот, лесов, невысоких возвышенностей. С точки зрения геологии особо полезных человеку ископаемых недра не запасли. Имеются песчаники, известняки, глина, алебастр, немного каменноугольных осадков, возле Опочки залегла охра. Иногда местные пески удивляют своим фиолетовым, синим, зеленым цветом. Попадается много окаменелостей типа брюхоногих моллюсков времен девонской эры. Проблем с печным отоплением в здешних краях никогда не имелось, потому что кругом леса — и строевые, и хвойные, и смешанные. А где леса, там, ясное дело, грибы да ягоды в изобилии.
Климат здесь вполне комфортный: ни сильных холодов, ни изнуряющей жары. Осадки, конечно, выпадают, но в меру. Воды и без дождей кругом хватает, имеются озера, большие и маленькие, а рек и речушек — не счесть. У них затейливые имена: Вяда, Желча, Исса, Кухва, Лжа, Ловать, Люта, Утроя, Череха, Шелонь… И откуда такие названия взялись? Скорее всего, от разнородного населения, первыми из которых были чудь. Потом их потеснили кривичи, позднее подтянулись славяне с Дуная. Отметились и белорусы, и финские племена, и литовцы, а поляки поделились евреями. Были здесь полуверцы, говорившие по-эстонски. Спасались тут и староверцы.
Неоднородность населения сказалась и на языке псковичан. Он как бы не совсем русский, этакий диалект с многочисленными заимствованиями из других языков, с диковинными оборотами речи, да и орфоэпически далек от нашей нормативности. Над местным диалектом серьезно поработала советская власть, постаравшись приблизить его елико возможно к общепринятому языку. Впрочем, и над другими аспектами жизни она потрудилась немало. Исчезла зажиточная прослойка общества из крестьян и купечества, почти не осталось духовенства. Растворились в небытии помещики вместе с барскими домами и дивными садами при них. Поля больше льном не засевают, хотя испокон веков льноводство составляло одно из старинных занятий здешнего населения. Сошло на нет промышленное рыболовство, а бывало снетками, сушенными в особых печах, Псковщина пол-России снабжала. Судачок из локальных озер даже в Петербурге успехом пользовался. Кстати, за ним и сегодня питерцы приезжают в летний сезон.
Можно сказать, что жители Северной Пальмиры любят Псковскую область. Некоторые даже обзаводятся здесь недвижимостью. Изредка среди приезжих попадаются и москвичи. Они, например, облюбовали местечко Заозерье, недалече от Пустошки. Когда наш друг захотел купить там дом, то оказалось, что все распродано. Он стал искать что-нибудь поблизости и в конце концов пленился деревушкой Аболенье. Она всего в двух километрах от местной автомагистрали, с одной стороны, а с другой — стоит в лесу. Однако одного домика в полузаброшенной деревеньке ему показалось мало, и он прикупил просторную хату под Полтавой, в небезызвестных Шишаках, где каждое лето собирается очень творческое общество московско-питерской художественной интеллигенции.
Десять лет назад меня искренне удивили приобретения нашего приятеля. Я поинтересовалась: зачем дома искать и ездить так далеко, коли у тебя под Москвой дача в престижных Жаворонках по Белорусской жэдэ? Приятель надо мной посмеялся и сказал, что тлетворное влияние туризма на загнивающий Запад затуманило мое сознание, а потому не понять мне загадочную русскую душу. Его замечание меня озадачило, ибо я и не подозревала о наличии у него таинственной нематериальной субстанции с ярко выраженным национальным оттенком. После обмена подобными дружескими любезностями он все же снизошел до объяснений.
В детстве он все каникулы проводил в Тверской области, где у родителей был настоящий деревенский дом. В близлежащих дремучих лесах водились дикие звери и произрастали в изобилии грибы-ягоды. Местная знакомая корова делилась молоком, а в речке ловилась рыбка. На русской печи можно было лежать, пока в ее теплых недрах млели щи да каша. Родителям-художникам в деревне прекрасно работалось, а трем братьям вольготно жилось. Впоследствии домик в деревне отошел младшему брату, а нашего приятеля замучила ностальгия. Он посчитал, что единственный способ ее победить — это завести собственность в не менее отдаленном и живописном местечке. Именно таким и оказалось Аболенье, и сюда каждый год на два-три месяца наш приятель совершает побег из мегаполиса.
Представить деревенский быт, сидя в подмосковном комфорте, я все же могу, если расшевелить воображение и извлечь из кладовой памяти воспоминания о собственном опыте. У меня получается, что на первый план выходят еда, вода, тепло и гигиена. Они, так сказать, формируют базовое материальное существование, а к нему прибавляется надстройка из вещей приятных. В их число входят: сознание полной свободы от любых обязательств по отношению к отсутствующим рядом другим, пьянящая неторопливость бытия под лозунгом «не хочу — не буду», а также прогулки по окрестностям, сбор даров природы и их переработка. Наш приятель в конце сезона привозит в Москву эксклюзивные заготовки: соленые рыжики и грузди, сушеные белые, моченую бруснику, разнообразные ягодные настойки. Местные жители к нашему другу относятся снисходительно, прежде всего потому, что в Аболенье из пяти домов постоянно проживают только в одном. Его хозяин имеет материальную выгоду от сезонного соседа. За небольшую мзду он присматривает за его хозяйством большую часть года. Зато из другого селенья к московскому гостю захаживает в гости симпатичная корова, которую всегда угощают корочкой сухого хлеба. Года три тому назад она пришла не одна, привела с собой сыночка — похвастаться, какой симпатичный телок у нее уродился.
Прошлый сезон в Аболенье выдался неудачным: объявился медведь-шатун в лесах, а встречаться с ним категорически не рекомендуется. Конечно, если имеется приличное ружьишко и к нему охотничий билет, то дело другое. Ни того, ни другого у нашего друга не было, а подаренный ему несколько лет назад металлоискатель защитить от лесного гостя никак не мог. Надо сказать, что поисковый инструмент очень украсил жизнь столичного отшельника. С его помощью нашлась масса интересных вещей. Не считая захоронений отработавшей свой век техники, псковская земля поделилась старинными монетами, домашней утварью и кой-какими воинственными воспоминаниями Великой Отечественной. А однажды в болоте отыскался сбитый немецкий самолет, что неудивительно, ведь боевые действия на Псковщине не прекращались с июля 1941-го по июнь 1944-го. Мне кажется, что при желании на металлоломе из здешних укромных уголков можно было бы сколотить скромное состояние или открыть музей быта. В нем можно было бы выставить как монеты, так и гвозди прошлых веков, а заодно и сельхозтехнику, и всевозможное оружие. Мне очень понравился в Китае музей бэушных предметов. Какой-то умелец из железяк и спрессованных пластиковых бутылок сотворил целую галерею скульптур. Коллекция принадлежала знаменитому актеру Джеки Чану, ее стоимость оценивалась в несколько десятков миллионов долларов США. Поговаривали, что ваятель произведений и их владелец — одно и то же лицо. Наш приятель хотя и не голливудская звезда, однако составил интереснейшее собрание современной лубочно-китчевой живописи и выставил его в деревне Шишбки. Картины он покупает по интернету, и многие из них могли бы успешно конкурировать с произведениями искусства из фильма «Операция Ы»: «Вот живопи́сь, покупай, торопись». Смотрится бесподобно. Будь я устроителем Венецианской биеннале, пригласила бы поучаствовать.
В коронавирусном 2020 году наш приятель в конце марта законопослушно самоизолировался в своей удаленной от суеты сует псковской глубинке. Живет-поживает он себе без маски и перчаток, наслаждаясь прогулками по лесам, по лугам без каких-либо ограничений. Я ему искренне завидую, ведь и мне привелось там некогда гулять, о чем я всегда вспоминаю как о счастливейшей поре своей юности. Попала я в эти края благодаря своим ленинградским друзьям, а дружбу с ними мне подарил Коктебель. По возрасту моему я годилась друзьям в дочери, они ко мне и относились как к великовозрастному ребенку. Им я многим обязана, ибо общение с ними стало «моими университетами». В течение нескольких летних сезонов они брали меня с собой в «заповедник человеческих ценностей», лежащий вне марксистско-ленинской идеологии. По силе пережитых эмоций и впечатлений поездку в деревню Усохи я, пожалуй, могла бы сравнить с первым балом Наташи Ростовой. Как и ее, меня, неопытную юную московскую барышню, вывезли в свет. Я попала в высший интеллектуальный круг Петербурга конца двадцатого века. Вместо нескольких счастливых часов бальной ночи во дворце я провела несколько незабываемых недель в глуши Псковской области.