Долгая дорога в страну возрастных изменений

Иногда в мучительно медленные минуты засыпания меня навещают воспоминания былых «побед» на поприще сведения счетов с обидчиком. Недавно, например, около двух утра вдруг в мысли прорвался чиновник из французского консульства, куда лет двадцать пять тому назад я пришла получать визу. Посещение иностранного учреждения ознаменовалось отвратительной сценой. Мелкий, низкорослый, смугло-кучерявый субъект от дипломатии издевался над моими соотечественниками. Испуганная пожилая пара, явно приехавшая в Москву издалека, пыталась заполнить многостраничные анкеты для получения разрешения на въезд во Францию. Их дочь вышла замуж за французского коммуниста и прислала родителям приглашение. С презрительной миной на лице третьеразрядный чиновник визового отдела швырнул бумаги в лицо тем, кто годился ему в дедушки и бабушки, и стал что-то выговаривать визжащим тенорком. Женщина плакала, а ее муж непонимающе и жалобно моргал глазами. Стоя в очереди к окошку выдачи готовых паспортов и наблюдая за происходящим в зале, я почувствовала, как меня накрыло волной негодования, а возмущение комком застряло в горле. Справедливость требовала немедленного вмешательства, однако инстинкт самосохранения шептал в ухо приказным тоном: «Сначала забери паспорт с визой», — что я и сделала. Спрятав главный документ homo sovieticus в сумочку и плотно прижав ее на всякий случай к груди, я двинулась к иностранному хаму. Подойдя вплотную, я включила свой самый низкий тембр голоса с истинно парижским выговором, за который всегда получала комплименты как от преподавателей фонетики, так и от носителей языка.
  
— Месье, — начала я обманчиво спокойно и вкрадчиво, — вы француз?
Он опешил от неожиданности и на всякий случай обиделся на несоблюдение политкорректности, тогда еще не возведенной в ранг священной коровы.
— Конечно, мадам.
Я продолжала:
— Тогда вы, наверное, знаете, на чем основывается конституция вашей Пятой республики?
Мне показалось, что он не понял вопроса: то ли не знал, что такое конституция, то ли впервые слышал, что у республики имеется порядковый номер.
— Что вы имеете в виду?
Я потрудилась пояснить:
— Видите ли, молодой человек, в конце восемнадцатого века французский народ восстал, а Робеспьер — думаю, вы слышали в школе о нем, — тремя волшебными словами направил массы в нужное революционное русло. Вы не напомните, в каком порядке они шли?
И я строго посмотрела на нерадивого служащего. Публика в зале оторвалась от анкет и замерла в напряжении. Экзаменуемый громко пискнул:
— Свобода, равенство и братство.
Я похвалила:
— Правильно. А здание вашего генконсульства относится к территории какой страны?
Окончательно сбитый с толку, юнец выдавил:
— Франции.
— Следовательно, здесь, — я обвела помещение взглядом, сопроводив его жестом правой руки, — действуют ее законы, не так ли?
Самоуверенность вернулась к чинуше:
— Естественно.
Я уточнила:
— Для всех или только для граждан, с рождения поющих «Марсельезу»?
Противник самодовольно и покровительственно ухмыльнулся:
— Для всех.
Ловушка захлопнулась, дипломатический малец попался. Слово «странно» я процедила сквозь зубы, а затем добавила:
— Что-то тут у вас не чувствуется ни свободы, ни равенства, не говоря уже о братстве. Я только что наблюдала за вами, вы издевались над пожилыми людьми. Мне показалось, что я в застенках гестапо. Вам бы работать в концлагере, а не в генконсульстве.
У клерка отвисла челюсть и выкатились глаза.
— Кстати, — не унималась я, — как ваша фамилия? Я хочу написать на вас жалобу в МИД Франции за недостойное поведение по отношению к гражданам великой державы. Моя двоюродная бабушка была личным переводчиком де Голля (почти правда, хотя не совсем бабушка, не совсем моя, но выдающемуся президенту она переводила), у нее остались связи. Я не расслышала фамилию, повторите.
Даже на экзамене по военному переводу, допрашивая гипотетического пленного французского офицера, я не была столь убедительна. Вырвав из уст консульского отморозка неудобоваримую фамилию, я с гордо поднятой головой удалилась. Не знаю, что было дальше, не уверена, что мои угрозы подействовали, но удовлетворение я получила колоссальное. Очень надеюсь, что старики сумели навестить дочь, а клерка в конце концов перевели с повышением, о чем он и явился мне доложить в моем персомническом состоянии.
Но не только этот синдром бессонницы меня посещает. Я также хорошо знакома с интрасомническими явлениями и готова поделиться опытом общения с ними. Они часто трубят мне подъем среди ночи, и тогда как минимум два часа бодрствования мне обеспечены. Заново я засыпаю с трудом. Как правило, интрасомния приходит ко мне ближе к четырем часам утра, а ее визиту предшествуют неприятные сны. Слегка варьируясь, меня навещают одни и те же тематические кошмары. Ужастик номер один — экзамен по математике. Я стою перед аудиторией, где меня ждет мучительное испытание и нет ни единого шанса его пройти. Паника и страх приковывают меня к полу, полностью парализуют тело и ум. В мозгу вспыхивает красная тревожная лампочка: «Что делать?!!» И вдруг приходит спасение, громкий голос объявляет: «Какой такой экзамен, тетя? Вспомни, сколько тебе лет, ты уже на пенсии». При этих словах я немедленно просыпаюсь. Я испытываю облегчение, за которое придется платить нескончаемыми минутами бодрствования. Подобно Давиду Самойлову, я говорю: «Теперь рассветный час встречаю, бессонницею обнесен. Она стоит вокруг, стоглаза», и хихикает: «Что, здорово я тебя напугала? Подожди, то ли еще будет…» Свои угрозы она всегда реализует.
Кроме испытания экзаменами, мне часто дают посмотреть сериал с лестницами, ведущими в никуда, или показывают горы без спуска вниз либо тупиковые дороги без возврата назад. В этих безрезультатных поисках выхода подсознание отводит мне главную роль, заставляя переживать и мучиться по-всамделишному. Спасает меня моя стоглазая подружка Бессонница. Она толкает меня в бок со словами: «Проснись и благодари, что жива, а то могла застрять где-то там…» И я испытываю искреннюю благодарность, как и в случае с демонстрацией военных кошмаров. Два-три раза в году я переживаю войну, со взрывами бомб, с грохотом артобстрелов, со страхом попасть в плен. Не видя противника, я не сомневаюсь, что на нас напала Германия. Вот-вот на пустынных улицах с развороченными домами появится неприятель, и надо спасаться от фашистов. Сомнений в том, что это именно они, нет никаких, настолько силен исторический стереотип детства. Дворовая игра в войнушку с делением на наших и не наших, которые, конечно же, были фрицами, так и живет в подсознании уже не одно десятилетие. Я спасаюсь бегством и радуюсь пробуждению. При этом сердце бьется от страха так сильно, а кровь так яростно стучит в висках, как если бы все увиденное происходило в реальности. Избежав смертельной опасности, я постепенно успокаиваюсь. Зная, что в последующие два часа мне не заснуть, начинаю думать, чем бы себя занять более приятным, нежели поиски бомбоубежища. Как правило, я зажигаю лампу, устраиваюсь поудобней в кровати, подложив подушки под поясницу и колени, и приступаю к чтению. На тумбочке меня всегда поджидают несколько заранее отобранных книг. По большей части это сказки: Алиса Льюиса Кэрролла прекрасно себя чувствует в компании «Кентервильского привидения» Оскара Уайльда, «Кота в сапогах», «Синей Бороды» Шарля Перро и милых дракончиков Эдит Несбит. В списке избранного присутствуют и русские авторы. На бессонницу оказывают благотворное влияние Пушкин, Гоголь и Ершов. Хочу заметить, что волшебный литературный вымысел очень хорош при интрасомнии. Он как самый надежный друг готов и ночью прийти на помощь. У него к тому же имеется неоспоримое преимущество перед живыми людьми: к его сказочному воздействию можно прибегать бесконечно, тогда как испытывать на прочность даже самого-самого близкого друга надобно с большой осторожностью.
  
Однажды в далекой домобильно-интернетной эпохе произошли два ночных происшествия с интервалом в несколько дней. Одно — со мной, другое — с моей кузиной. Начинались они одинаково: и мой, и ее сон был прерван настойчивыми звонками и ударами во входную дверь квартиры. В моем случае ситуация разъяснилась быстро: пьяный сосед перепутал этажи и рвался ко мне, как к себе домой. С кузиной дело обстояло иначе. Она хоть дама и не из пугливых, однако в три часа утра внезапное насильственное шумовое пробуждение восприняла со страхом. Она решила не реагировать, постель не покидать и панике не поддаваться. В последующие пять минут звуковой штурм нарастал, и надежда, что разбуженные нападением на дверь соседи вызовут милицию, таяла. Становилось ясно, что прятанье головы в подушки его не остановит. С трудом вырвав себя из кровати, как была в ночной рубашке, кузина на цыпочках прокралась на кухню, где вооружилась тяжелым пестиком (с его помощью моя тетка превращала рафинад в сахарную пудру для пирога). Держа обеими руками пестик над головой, кузина какое-то время стояла у двери, вжавшись в стену. Она ждала, когда наконец непрошеный ночной гость выломает дверь. Тогда вместо «добро пожаловать» его встретит удар по голове оружием из арсенала Бабы-яги.