Корейский шаманизм. Болезнь синбён, камлания кут и духи квисин

То есть, по-видимому, в основе сообщества были девушки, а юноши, которых стали набирать позднее, играли их роль. Причем речь не идет о каких-то увеселительных целях — по приведенному отрывку видно, что хвараны должны были совершенствоваться, чтобы быть представленными первым лицам государства. Кореевед Александр Соловьев объясняет, что различные «гулянья» хваранов в «Исторических записях Трех государств» — это социально-ритуальные практики, направленные на раскрытие талантов и личного потенциала хварана, а также на достижение гармонии в мире в целом [49]. При этом в идеологии хваранов не прослеживалось четко выраженной религиозной доктрины — скорее напротив, воедино смешались конфуцианские представления о иерархии, вера в Будду грядущего — Майтрейю, даосские практики и шаманские обряды. Разделить их трудно, да и в этом нет смысла: за века догматы разных религий закостенели и стали единым целым.
  
Ритуальный аксессуар в форме шляпы
National Museum of Korea
Тем не менее, судя по описаниям в «Исторических записях Трех государств» и «Оставшихся сведениях о трех государствах», хвараны выполняли функции жрецов. Они должны были следить за установлением гармонии в мире. Достигать этого они могли как военным путем, так и мирным, а также при помощи ритуалов и песенных заклинаний — хянга.
Хянга дословно переводится как «песни родной страны» или «песни на родном языке». Записывались они китайскими иероглифами, но с соблюдением актуальных для того времени правил чтения на корейском. Первое собрание хянга датируется 888 годом, однако до наших дней оно не дошло. Поэтому, если мы хотим почитать хянга, придется обратиться к буддийским памятникам периода Корё — «Житие Кюнё» (Кюнё джон, 1075 год) и «Оставшимся сведениям о трех государствах». Всего сохранилось 25 песен.
Хянга представляет собой небольшое поэтическое произведение, вписанное в определенный событийный контекст. Прямой перевод может показаться крайне странным, но такова форма заклинания, которое должно укрепить облик так называемого старшего [50], исправить его неверный облик или изгнать врага. Поэтому рассматривать хянга нужно исходя из определенной логики. При анализе обязательно учитывается контекст, событийная рамка, в которой герой сочиняет хянга. Следует принимать во внимание время года и время суток, расположение героев хянга, их действия или отсутствие оных. Глубочайшие исследования в области хянга провела советский и российский кореевед Марианна Никитина (1930–1999). Сейчас мы познакомимся с несколькими хянга и попробуем понять базовый алгоритм их составления.
Рассмотрим две хянга, первая из которых укрепляет облик старшего, а вторая — исправляет. Первая называется «Славлю хварана Кипха» [51]. Читая, обратите внимание, как именно происходит ритуальное движение в хянга.
 
 
 
Я вверх посмотрю —
 
Там появившаяся луна
 
Вслед за белым облаком не плывет.
 
Я вниз посмотрю —
 
Там у берега реки, где вода синяя,
 
Облик хварана Кипха мне видится.
 
Здесь, на обрыве над рекой Иро, клянусь,
 
О хваран! Я буду следовать пределам своей души-сознания,
 
Которая хранит твой облик в себе!
 
Ая! Ты как кедр, а ветви его высоки, —
 
Иней тебе нипочем, о хваран!
 
 
 
Лирический герой находится на берегу. Первое, что он делает, — поднимает голову. Стоит ночь, но на темном небе сияет луна. Она не скрыта облаком, недвижима и спокойна. Затем лирический герой опускает взор. Стоя на берегу реки, в отражении темных вод он видит все ту же яркую незамутненную луну. Здесь она — одно из олицетворений хварана по имени Кипха, и соответствие луны на небе ее отражению в воде является доказательством истинности облика Кипха. Второй объект, с которым лирический герой сравнивает старшего, хварана Кипха, — это кедр, которому не страшен иней. Кедр относится к семейству сосновых, то есть он спокойно переживает разные времена года, не меняя цвет и не теряя хвою. Это важно: хвойные деревья, особенно кедр и сосна, в Корее почитались как символ благородного человека, который в любое время остается верен своему пути и долгу.
Соответственно, в этой хянга мы видим, как лирический герой убеждается (скорее всего, не в первый раз) в истинности облика хварана Кипха, человека явно незаурядного и талантливого. Теперь рассмотрим обратную ситуацию в хянга «Песня о кедре».
 
 
 
Густой кедр,
 
Пусть же осень настанет, — не вянет.
 
Ты же, говоривший: «Разве я тебя забуду!» —
 
Свой лик, на который я смотрел снизу вверх, изменил.
 
В старом пруду, куда опускалось отражение луны,
 
Под бегущими волнами смешивается [с водой] песок.
 
[Как дрожащая на мутных волнах луна] — облик твой, смотри — не смотри.
 
Вот во что и мир в конце концов превратился.
 
 
 
Ситуация, в которой была сложена хянга, такова. VIII век, период Объединенного Силла. Благородный мужчина по имени Синчхун, явно хваран, раз он складывает хянга, дружен с государем Хёсоном (717–742; годы правления: 737–742). Они часто играют в шашки в дворцовом саду под кедром, и Хёсон постоянно говорит, что его привязанность к Синчхуну так велика, что если и случится так, что забудет он о друге, то изменится даже кедр. А как мы уже знаем, кедр — хвойное дерево, зимой и летом — одним цветом. Но, увы, Хёсон слово свое не сдержал и, когда награждал подданных, о Синчхуне совсем забыл. Зато о данном государем обещании помнил Синчхун: он сложил приведенную выше хянга и прикрепил к кедру. Дерево тут же пожелтело и зачахло, словно и в самом деле свидетельствуя, что правитель не сдержал своих слов. Хёсон узнал об этом, смутился и наградил Синчхуна и титулом, и жалованьем. После этого кедр снова ожил.
В этой хянга Синчхун намекает, что его правитель изменился и перестал соответствовать надлежащему идеальному образу старшего. С точки зрения структуры хянга снова, как и в хянга о хваране Кипха, прослеживается движение снизу вверх. Лирический герой смотрит снизу вверх на старшего, при этом тот ассоциируется с кедром. Предложена характеристика кедра: он не вянет осенью, остается неизменным. А значит, неизменными должны оставаться и нравственные качества старшего. Тем не менее правитель не сдержал обещание и изменил свой облик, на который подданный смотрел снизу вверх. Он перестал быть подобен кедру.
  
Затем лирический герой смотрит вниз: он глядит в воду, которая неспокойна и мутна, и отражение луны в ней толком не разглядеть. Если мы сравним эту хянга с предыдущей, о хваране Кипха, то поймем, что образ Хёсона подчеркивает несостоятельность старшего как образца для подражания. Более того, из-за изменений в облике старшего нарушается и гармония в мире.
Чтобы подробнее разобраться в структуре хянга, я советую прочесть книгу Марианны Никитиной «Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом». Нам же сейчас важно то, что хвараны составляли хянга — заклинания, которые могли влиять на окружающий их мир и изменять его. При этом хвараны не становились проводниками для незримых духов, а выполняли определенный ритуал. Это, кстати, согласуется с делением шаманов по регионам: для южного региона, который исторически связан с государством Силла, характерны ритуальные практики, а не транс и прямой контакт с незримыми духами. Интересно, что есть и хянга, где лирический герой взаимодействует с буддийскими божествами: например, «Песня о Кваным», сложенная по наущению матери слепым ребенком и адресованная изображению Кваным — бодхисатвы Авалокитешвары, которого в Китае и Корее представляли в женском обличье.