Звоните Манькову! Дилогия (СИ)

Рев мотора стоял такой, что закладывало уши. Я, помня наставления Зимова, дотянулся до закрепленных на стенке потертых авиационных гарнитур. Надел одну на Катю, аккуратно поправив микрофон у ее губ, вторую нацепил сам.
– Слышишь меня? – спросил я, и мой голос чисто, без помех зазвучал в ее наушниках.
– Да! Господи, Олег, мы что… летим⁈ – она кричала, хотя через интерком можно было говорить шепотом.
  
Самолет коротко разбежался и, мягко подпрыгнув на стойках шасси, оторвался от земли. Нас вдавило в брезент сидений. Катя мгновенно забыла про вино и бутерброды. Она вскочила, подалась вперед и буквально прилипла носом к круглому, холодному иллюминатору.
Внизу, под крылом, раскинулась ночная Тула. Город казался сказочным: россыпь тысяч желтых, оранжевых и белых огней, полосы замерзших рек и нити освещенных проспектов.
Я подошел сзади, встал вплотную и мягко обнял ее за плечи, накинув нам на спины плед. Катя не отстранилась. Наоборот, она доверчиво прижалась спиной к моей груди, откинув голову мне на плечо. От ее волос пахло чем‑то свежим, чуть сладковатым, и этот запах смешивался с резким, будоражащим ароматом авиационного бензина.
– Смотри, – я указал пальцем в иллюминатор, обнимая ее. – Вон там, видишь, темный квадрат среди кварталов? Это моя школа. Я там в шестом классе на спор снежком стекло в кабинете химии разбил. Отец потом неделю со мной не разговаривал, но раму сам стеклил.
Катя тихо рассмеялась, ее плечи дрогнули в моих руках.
– А я… – она прильнула к стеклу еще ближе, водя пальцем по стеклу. – Вон там, видишь, где фонари кольцом идут? Это Белоусовский парк. Там есть большая горка. Когда мне было восемь лет, я решила, что уже совсем взрослая, и поехала с нее стоя. Подвернула ногу, ревела на весь парк, а потом папа нес меня домой на руках.
Мы летели над городом, прижимаясь друг к другу в холодной, ревущей машине, и находили в море огней наши личные точки притяжения. Разговор, начавшийся с шуток, постепенно менял тональность. Это больше не был дежурный обмен фактами. В этом небе, над спящим городом, с Кати на глазах слетала та самая маска холодной, отстраненной «первой красавицы факультета», которую она так старательно носила в институте.
– Знаешь, – ее голос в наушниках прозвучал интимно и немного уязвимо. Она накрыла мои руки, обнимающие ее за талию, своими ладонями. – В институте все думают, что я какая‑то… ну, снежная королева. Высокомерная, правильная до тошноты. А я просто… я просто не умею по‑другому. Просто… просто боюсь показаться слабой.
Она замолчала, глядя на проплывающие внизу огни, словно собираясь с мыслями.
– А с тобой… – Катя чуть повернула голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – С тобой почему‑то не страшно. Ты сумасшедший, Маньков. Но рядом с тобой мне как‑то… спокойно.
Я ничего не ответил. Я просто прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бьется ее сердце, и зная абсолютно точно: это свидание мы оба не забудем никогда.
Мы кружили над ночным городом около часа.
Сначала эмоции били через край: нам хотелось бесконечно болтать, смеяться, делиться историями и просто указывать друг другу на знакомые улицы внизу. Но постепенно словесный поток иссяк, уступив место молчанию. И это не было той неловкой паузой, когда на первом свидании люди судорожно ищут новую тему для разговора. Это было совершенно особенное молчание. Очень личное, глубокое. Отрезанные от всего мира стенами дребезжащего фюзеляжа, мы просто сидели в обнимку, чувствуя тепло друг друга, и нам было абсолютно комфортно в этой тишине. Казалось, мы вдруг стали невероятно близкими людьми.
Правда, это хрупкое чувство разлетелось вдребезги ровно в тот момент, когда мы пошли на посадку.
Да что там говорить – я на полном серьезе испугался, что на снижении старичок Ан‑2 сам рассыплется на запчасти! Когда шасси коснулись неровной, заснеженной бетонки аэродрома, самолет застонал буквально каждой заклепкой. Нас трясло так, что зубы лязгали, а я инстинктивно вцепился в Катю, прикрывая ее собой, уверенный, что сейчас у этой крылатой этажерки отвалятся крылья, а потом и хвост!
Но старичок сдюжил. Самолет чихнул в последний раз и замер.
Эта конская порция адреналина подействовала на нас как сыворотка правды и веселящий газ одновременно. Выбравшись наружу в морозную ночь и от души поблагодарив пилота, мы вдруг начали смеяться. Мы стояли по колено в снегу посреди темного поля и хохотали как сумасшедшие, сбрасывая напряжение полета.
В протопленной салоне степановой «Волги» нас накрыло приятной усталостью. Я приобнял Катю за плечи, а она, даже не подумав отстраниться, уютно прижалась ко мне. Так мы и катили по пустынным ночным улицам спящей Тулы, слушая тихое шуршание шин и дыхание друг друга.
Степан проявил чудеса такта. Он не стал подкатывать прямо к освещенному фонарем крыльцу сталинки, а припарковал машину в густой тени деревьев, метрах в двадцати от подъезда, давая нам возможность попрощаться наедине, без лишних глаз.
Мы вышли на хрустящий снег. Катя поправила шарф и посмотрела на меня снизу вверх. В полутьме ее глаза казались огромными и влажными.
– Олег… спасибо тебе, – ее голос дрогнул от искренних эмоций. – Я в восторге. До сих пор не верю, что это не сон!
– Я тоже, – я мягко улыбнулся, убирая выбившуюся из‑под ее шапки прядь волос. – Это был замечательный вечер.
Катя переступила с ноги на ногу, виновато оглянувшись на окна дома.
– Прости, но уже поздно. Отец наверняка не спит, ворчать будет жутко… Мне пора. Я побегу?
– Конечно, я могу позвонить тебе завтра?
Катя вдруг подалась вперед. Ее руки невесомо легли мне на плечи. Она приподнялась на носочки и быстро, но очень нежно поцеловала меня в щеку. Это было мимолетное, легкое объятие, но меня от него пробило током до самых пяток.
– Да, – шепнула она мне прямо в ухо. – Буду очень ждать.
Она отстранилась и, счастливо улыбнувшись на прощание, побежала к своему подъезду, цокая каблучками по натоптанному снегу.
Я стоял, глядя, как за ней закрывается дверь подъезда. В груди разгорался такой пожар эйфории, что мне хотелось запрокинуть голову в черное небо и заорать от радости на весь двор. Жизнь была прекрасна! Дела шли в гору! Самая потрясающая девушка на свете только что сказала, что будет ждать моего звонка.
И тут…
Реальность пошла рябью, и прямо поверх темного двора, перекрывая мне обзор, вспыхнули холодные системные строки:
[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ] 
Причина: ???
Изменение:  −15
[ ДНО ] ‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑ [ +90 ] ‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑ [ ВЫСШАЯ ЛИГА ] 
  
Глава 22
 
Я застыл, как громом пораженный, тупо пялясь на зависшие в морозном воздухе светящиеся строчки.
Почему вдруг минус⁈ За что с меня списали эти баллы, или очки, или как там эта хрень вообще называется⁈ Я сегодня пахал как проклятый вол. Я за один день, на голом энтузиазме, практически запустил два новых офиса, нанял людей, разрулил проблему со шпаной! И что в итоге? Ни‑фи‑га. Система мне даже ноль с кисточкой не выписала за управленческие подвиги.
А стоило мне на пару часов расслабиться, почувствовать себя живым человеком, повеселиться, влюбиться, в конце‑то концов, – и на тебе! Минус пятнадцать! Штраф за пару часов простого человеческого счастья⁈
В груди закипела жгучая, слепая ярость. Да пошел этот Индекс в задницу! И те неведомые счетоводы, которые его придумали и мне в голову вложили – тоже пусть идут лесом. Нечего мою жизнь какими‑то бездушными циферками мерить! Судьбу они мою, видите ли, решили оценивать! Хрен вам по всей морде, а не мою судьбу! Маньков никаким вашим дурацким алгоритмам, вычислениям и измерениям не поддается! Меня, как классик писал, аршином общим не измерить! Я сам буду решать, что в моей жизни плюс, а что минус!
  
– Олег! – раздалось вдруг из темноты.
Я вздрогнул. «Волга» плавно подкатилась поближе, и из открытого окна на меня с подозрением смотрел Степан.