Звоните Манькову! Дилогия (СИ)

– Не‑не‑не! – я прерывал этот поток житейской мудрости. – Даже не начинай «Москву» и легендарное заливное, умоляю! Просто скажи – выручишь с транспортом или нет?
Степан глубоко затянулся, явно не торопясь с ответом. Выдержал паузу, пуская дым в приоткрытую форточку, и наконец кивнул.
– Выручу, куда ж я денусь. Я же не зря там на лестнице этому амбалу про крепкое плечо друга рассказывал. Надо соответствовать.
  
Распрощавшись с Толиком, Серегой и Аленкой, которые тоже собирались по домам, мы спустились вниз. Вымотаны мы были в ноль – после переноски «подарков Зимова» тело отчаянно гудело. Я буквально рухнул на мягкое переднее сиденье «Волги», с наслаждением вытянув ноги.
– Ноги и руки просто отваливаются, – простонал я, откидывая голову на подголовник.
Степан усмехнулся, поворачивая ключ зажигания.
– Я ведь утра обещал, что мы обязательно займемся физухой. А я, как видишь, слов на ветер не бросаю. Сказал «спорт» – значит, спорт.
– Очень смешно, – отмахнулся я, чувствуя, как расслабляются мышцы. – Закинь меня сначала домой. Мне переодеться надо и душ принять.
Дома меня встретила привычная суета. Я сбросил ботинки в коридоре и сразу направился к шкафу, на ходу стягивая грязную рубашку.
– Ты куда это на ночь глядя собрался? – удивилась мама, выглянув из кухни.
– На свидание, – честно ответил я, дабы маму не волновать, а наоборот, подарить ей позитивных эмоций.
И тут началось! Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Женская половина квартиры мгновенно пришла в движение, словно по боевой тревоге. Даша тут же вытащила гладильную доску, включила утюг и решительно взялась наглаживать мою лучшую рубашку. Мама, вооружившись щеткой и влажной губкой, принялась ожесточенно отчищать мой парадный пиджак, который я умудрился сегодня изрядно заляпать.
– Стой смирно, не крутись! – командовала мама, приводя в порядок мои брюки. – К девушке он идет… Выглядеть надо как приличный человек, а не как грузчик с рынка!
Через полчаса я был вымыт, вычищен, идеально выглажен и благоухал одеколоном. Провожали меня всей семьей, столпившись в тесной прихожей. Давали напутствия, поправляли воротник, желали удачи, а мама смотрела на меня с такой нежностью, что у меня аж в груди кольнуло.
Спускаясь по лестнице к ожидающей меня во дворе «Волге», я невольно улыбался. На душе было удивительно тепло и светло от этой простой, искренней домашней заботы. Как бы ни было тяжело строить дела на улице, пока дома есть такой тыл – можно свернуть любые горы!
Желтая «Волга» Степана плавно вкатилась в темный, занесенный снегом двор монументальной сталинки и мягко затормозила у подъезда.
Я сидел на пассажирском сиденье и чувствовал, как у меня предательски потеют ладони. Сердце колотилось где‑то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Это было совершенно глупо и иррационально. Я, человек, который без дрожи в коленках общался с прокурорами и бандитами, сейчас мандражировал перед обычным свиданием так, словно шел на расстрел. Я сам от себя такого не ожидал.
– Третий подъезд, всё верно, – со скучающим видом произнес Степан. – Расслабься, Ромео. Не на допрос приехал.
– Я спокоен, – буркнул я, но всё равно выскочил на морозную улицу, чтобы лично сверить облупившуюся табличку с номером подъезда.
В этот момент тяжелая деревянная дверь скрипнула, и на пороге появилась она.
Я замер, чувствуя, как на секунду перехватило дыхание. В институте Катя всегда выглядела более‑менее буднично, просто: объемные свитера крупной вязки, строгие джинсы, волосы, собранные в хвост. Никакой аристократии или вызова, эдакая неприступная отличница. Но сейчас на крыльце стояла совершенно другая девушка. При полном параде: элегантное приталенное пальто, пушистый шарф, изящные сапожки на каблучке. Волосы распущены и мягкой волной ложатся на плечи, а в свете тусклого желтого фонаря блестят глаза и едва заметная улыбка. Она была настолько красива, что я на мгновение забыл все заранее заготовленные слова.
– Привет, – выдохнул я, подходя и подавая ей руку. Мы хотели заехать за цветами, но не успели. За что я себя крыл сейчас самыми отборными словами.
– Привет, – Катя оперлась на мою ладонь, с легким удивлением скользнув взглядом по «Волге» и Степану за рулем.
Мы сели в машину и тронулись. Поначалу в салоне играл тихий блюз из магнитолы, Катя с интересом рассматривала вечерний город, а я пытался унять колотящееся сердце. Но когда такси миновало последние освещенные улицы Тулы и выехало на темную, абсолютно безлюдную загородную трассу, стиснутую стеной черного зимнего леса, атмосфера неуловимо изменилась.
Катя заерзала на сиденье. Я физически почувствовал, как она напряглась. Ее взгляд всё чаще тревожно метался за окно, в непроглядную темень.
– Олег… – наконец осторожно спросила она, и в ее голосе проскользнула плохо скрытая нервозность. – А куда мы едем? Здесь же лес сплошной. И темно.
Я обернулся к ней, поймал ее настороженный взгляд и тепло, успокаивающе улыбнулся.
– Катя, не переживай. Не для того же я тебя с риском для жизни отбивал у ресторана от тех отморозков, чтобы сегодня самому завезти в лес.
Катя секунду смотрела на меня большими глазами, а потом прыснула со смеху. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, она расслабленно откинулась на спинку сиденья.
Вскоре «Волга» свернула на проселочную дорогу и, похрустывая снегом, выехала на огромное, пустынное поле. Это был заброшенный аэродром Клоково. Тишина, снежная целина, ни единого огня. И только прямо по курсу, на белом фоне, темнел силуэт пузатого биплана Ан‑2.
Степан остановил машину, кивнул мне и заглушил мотор.
– Приехали, – сказал я, открывая дверцу.
Катя растерянно молчала, послушно идя за мной по скрипучему снегу. Она куталась в шарф, оглядываясь по сторонам, явно пытаясь понять, что за сюрреалистичная картина перед ней разворачивается.
Я подошел к самолету, взялся за ручку тяжелой дюралевой двери и с усилием потянул ее на себя.
Внутри было уютно. Два приглушенных фонаря отбрасывали теплый желтоватый свет. На жестких брезентовых откидных сиденьях был заботливо расстелен толстый шерстяной плед. Посередине, на небольшом ящике стояли бутылка красного вина, дефицитные по нынешним временам фрукты и блюдо с аккуратными бутербродами с красной икрой. А рядом, как немой свидетель генеральской щедрости Зимова, возвышалась пузатая бутылка армянского «Арарата».
– Ого… – только и смогла вымолвить Катя, заглядывая внутрь.
Я подал ей руку, помогая забраться в салон. Мы сели рядом, плотно укутав ноги пледом – металл корпуса всё‑таки тянул холодом. Я разлил вино в бокалы, дав себе слово к коньяку даже не притрагиваться.
– Знаешь, – Катя взяла бокал, ее глаза блестели в свете фонарей, – я всю дорогу гадала, куда ты меня повезешь. Думала, ну, максимум в «Москву». Или в какой‑нибудь новый кооперативный ресторан. Но такое… – она обвела взглядом обшарпанные, но уютно подсвеченные стенки фюзеляжа. – У меня такого свидания в жизни еще не было. Это… это невероятно… это настоящая, безумная неожиданность.
Она сделала глоток, откусила бутерброд и счастливо зажмурилась. Она была уверена, что этот старый самолет – просто такая оригинальная, нестандартная беседка на морозе. Декорация для романтики.
И тут дверь в кабину пилотов со скрипом приоткрылась. Оттуда высунулся усатый мужик в потертой кожаной летной куртке. Он хитро подмигнул мне, показал большой палец и скрылся обратно. Раздался щелчок тумблеров.
А в следующую секунду старенький Ан‑2 чихнул сизым облаком выхлопа за бортом, винт дрогнул, завертелся, и могучий поршневой двигатель с оглушительным ревом ожил. Весь корпус самолета затрясся мелкой, пробирающей до костей дрожью.
  
Катя вскрикнула, от неожиданности расплескав вино, и инстинктивно вцепилась мне в руку обеими руками. В ее глазах плескался чистейший шок. Но по мере того, как самолет начал тяжело, со скрипом выруливать на заснеженную бетонку, этот шок на глазах начал сменяться совершенно детским, неконтролируемым восторгом.