Звоните Манькову! Дилогия (СИ)

  
Звоните Манькову! Том 1
   
Глава 1
 
У меня перехватило дыхание! Что за чертовщина⁈ Только что я стоял возле барной стойки и жаловался на жизнь коллеге, как вдруг оказался посреди… посреди чего, блин⁈
Я осмотрелся. Темный двор, приземистые дома, в окнах которых свет горел почти в идеальном шахматном порядке… и зима! Откуда взялась зима, если на дворе август⁈ Но снега-то по колено!
  
Передо мной тлел костерок из нескольких веток. А сверху лежала фотография — мужчина в цветастой гавайке и панаме на фоне залитого солнцем пляжа и раскидистых пальм. На его довольном лице уже начали вздуваться пузыри, а края фото почернели.
Мгновенное узнавание — это уже было! Тридцать лет назад! Хоть и давно, но я этого забыть не мог! Да и как можно забыть лицо собственного отца, пусть и запечатленного на фото. Я наклонился, чтобы поднять фотографию из огня, и тут сзади раздался окрик:
— Эй, пацан! Ты чего там палишь?
Я обернулся. На тротуаре, шагах в десяти, стоял наш участковый, дядя Миша, в мешковатой форме и ушанке из меха «чебурашки».
Он всмотрелся в мое лицо:
— Олежка, ты?
— Олег Борисович, — поправил его я. И сам удивился: что у меня с голосом? Не говорю, а пищу.
Дядя Миша хохотнул:
— Ты смотри — вырос, ага. Уважаемым человеком стал! Олег… Борисович, да?
— Да, — на автомате ответил я и повернулся к костру. Опоздал, фотография рассыпалась пеплом.
— Борисыч — значит, взрослый, — протянул участковый, подходя ближе. — Ну, раз взрослый, то и отвечать, значит, будешь как взрослый. Ты правила разведения костров знаешь? Пятьдесят метров от огня до жилых построек!
В памяти всплыло, что было дальше. У меня в тот день и так настроение было дрянь. А с чего ему быть хорошим, если днем пришло письмо от папани? Он живо интересовался, как дела у матери, у меня и моих двух сестренок. А также сообщал, что его зарубежная командировка затягивается. Скорее всего, надолго. А точнее — навсегда. Он встретил некую Тхи Май, женился и остается здесь. Выбрал, сволочь, солнечные пляжи вместо тульских морозов и жути девяносто второго года. И эту Тхи Май — вместо мамы Тани. Обещал денег прислать, но потом. Где-то через год, потому что «молодоженам» надо быт устраивать.
Мама показала письмо только мне. Девочкам наврала, что папа задерживается. А сама проплакала весь вечер. Тихо, в своей комнате. И когда дядя Миша еще на мою голову свалился, я не сдержался. Помню, как он мне нотации читал и в участок поволок, а я его в коленку пнул. От накативших эмоций. И потом понеслось: с юрфака выгнали, восстановиться я смог только через два года. И эти два года я в буквальном смысле вагоны разгружал, чтобы семью накормить.
Всё это пронеслось в голове за несколько секунд. За которые дядя Миша успел подойти вплотную.
— Ну че делать будем, Олег Борисович? — спросил он насмешливо. — Оформляемся?
Вот тут, я помню, меня и понесло. Кажется, я его нахер послал… или сначала спросил, почему он настоящих бандюганов не ловит… а уже потом послал.
— Не будем мы оформляться, дядя Миша, — я полез в карман.
Мать дала денег, чуть ли не последних, чтобы я сходил за макаронами. Я достал смятые купюры и протянул участковому.
— Это что? Взятка? — дядя Миша попробовал изобразить негодование.
— Нет, это штраф. Выплачиваю на месте.
В отличие от себя в молодости, я знал, что репутация и личное дело без пятен куда важнее денег.
— Ну… — замялся дядя Миша. — Квитков-то у меня с собой нет. Надо в участок…
— Не надо. Потом как-нибудь заберу, — сказал я, затаптывая остатки костерка ботинком.
— Потом, так потом. А ты все равно поаккуратнее с огнем-то. Залетит искра к кому-нибудь на балкон, и все — хана дому.
— Понял, дядь Миш. С кострами покончено, — пообещал я.
— Ну добро. Спокойной ночи.
Участковый развернулся и вразвалочку пошел по тротуару. Вот у него день удался — срубил по-легкому себе и на бутылочку, и на закусь.
До этого момента я всё делал на автомате. Но тут пришло страшное осознание — какого черта происходит⁈ Почему вдруг я стою в родном дворе и разговариваю с дядей Мишей, который уже десять лет как на пенсии⁈
Взгляд на руки — я теперь понимаю, почему он назвал меня «Олежка» и «пацан». Это не мои пальцы! Точнее, мои, но лет тридцать назад они такие были. И…
Вдруг у меня перед глазами появилась неоновая надпись.
[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ]
Причина: предотвращено критическое событие.
Изменение: +15
[ ДНО ] --------------- ( 0 ) [ +15 ]------------ [ ВЫСШАЯ ЛИГА ]
Ну вот и всё. Здравствуй, дурка!
Не может от трехсот грамм вискаря, так наглухо заклинить кукушку! Сначала этот бредовый перенос во времени, батя на горящей фотографии, а теперь еще и буквы наяву перед глазами мельтешат. Сплю? Или всё-таки допился до белочки?
Я наклонился, зачерпнул горсть грязного снега и с силой растер его по лицу. Ледяной ожог ударил по нервам. Поморгал. Полегчало. Неоновая надпись дрогнула и растаяла в воздухе. Если это шизофрения, то меня понемногу отпускает. Только вот… отпускает куда?
Я рефлекторно хлопнул себя по карманам куртки. Связка ключей, пара бесполезных монет и… всё. «Где телефон?» — мелькнула паническая мысль. Как я мог его просрать⁈ А в следующую секунду я криво усмехнулся. Мобильник в девяносто втором? Откуда? Эти «кирпичи» с антеннами сейчас были по карману только министрам и серьезным бандитам.
«Но как я теперь такси вызову…» — и тут мысль забуксовала.
В этот момент во двор, словно издеваясь над моим цифровым бессилием, медленно вползла машина. Выцветшая желтая «Волга» с шашечками на бортах и тусклым зеленым огоньком, горевшим в углу лобового стекла. Провожая ее взглядом, я вдруг понял очевидную вещь: ехать мне некуда. Да и незачем. Я уже находился в единственном месте, где тебя всегда ждут. И в девяносто втором, и в двадцать шестом. Ждут любого.
Не разбирая дороги, я пошел прямо по сугробам к своему подъезду. Потянул на себя тугую деревянную дверь. Вот оно. Родное. В нос ударил забытый букет запахов: сырая штукатурка, кошачья моча и кислые щи. Тусклая желтая лампочка на первом этаже выхватывала из полумрака покосившиеся почтовые ящики с выломанными дверцами. Выщербленный бетонный пол. Ступени, щедро залитые блестящей коричневой масляной краской. Интерьерчик, мягко говоря, так себе. В 2026 году я бы затаскал по судам управляющую компанию за такой подъезд. Но сейчас… сейчас роднее этого места не было ничего на свете. Мне на третий. В тридцать шестую.
Между вторым и первым этажом я столкнулся с соседкой.
— Привет, студент! — озорно поздоровалась Люда. — Как жизнь молодая?
Я поднял глаза, и эта самая жизнь начала стремительно налаживаться. Люда. Старше меня лет на пять, но в свои двадцать я пускал на нее слюни, как пудель на сосиску. Было от чего. Высокая, точеная фигура. Кожаная мини-юбка, в которую в девяносто втором году одевались только слишком рисковые или очень уверенные в себе девчонки, и пушистый белый полушубок. Она выглядела как Снегурочка. Но не из детской сказки, а для тех серьезных дяденек, кто вел себя в этом году ну очень хорошо. Начес на платиновых волосах стоял насмерть, залакированный, наверное, целым баллоном «Прелести». В голубых глазах играли бесенята. Люда всегда находилась в состоянии искрящегося веселья, что сильно раздражало местных бабок.
— Да… не очень, — ответил я.
Она остановилась на пару ступенек выше. Мой взгляд, помимо воли, уперся в ее стройные ноги, обтянутые дефицитными колготками. Двадцатилетний Олежка внутри меня затрепетал. Маньков в свои «за пятьдесят» мысленно оценил стоимость ее полушубка и прикинул, кто мог его купить.
  
— А чего так? Двойку получил? — улыбнулась Люда, обнажив идеальные белые зубы.
Соседи Люду недолюбливали и распускали про нее грязные слухи. Олежка им, конечно, не верил. Настолько не верил, что однажды собственноручно стер второе слово в надписи «Людка шалава» на стене между этажами. Взрослый Маньков иллюзий не питал. Женщины в таких полушубках в начале девяностых просто так «на работу» по ночам не ездили. Но осуждать ее я не собирался — каждый выживал как мог.