Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)
— Красивый?
Даниил посмотрел на меня странно.
— Дом?
— Да.
— Очень.
— Тогда почему вы не дали сестре туда ехать?
Он поставил кружку.
— Потому что красивые клетки хуже всего заметны изнутри.
Я медленно выдохнула.
И снова это проклятое точное попадание.
Поля в этот момент потянула его за рукав:
— А вы настоящий строитель? С каской?
Он впервые за все время улыбнулся по-настоящему.
Небольшой, но живой улыбкой.
— Настоящий.
— А маме можете дом построить?
Я чуть не подавилась чаем.
Мать отвернулась к плите, скрывая лицо.
Мира опустила глаза, чтобы не рассмеяться.
А Тася с каменной серьезностью добавила:
— Только нормальный. Не как у папы.
Даниил посмотрел сначала на девочек, потом на меня.
И в его взгляде не было ни жалости, ни снисходительности.
Только очень мужская, тихая собранность, от которой вдруг стало странно тепло.
— Смогу, — сказал он Поле. — Если мама захочет.
И почему-то именно эта фраза — не “построю”, не “конечно”, а если мама захочет — задела меня сильнее, чем следовало.
Потому что в ней было то, чего мне не хватало так много лет:
оставленное право выбора.
--
Глава 21
Медиа-атака началась с анонимного телеграм-канала.
Не городского официального ресурса.
Не газеты.
Не статьи с фамилией.
С гнусной сливашки, где “инсайдеры администрации” любили поднимать полугрязь про депутатов, жен чиновников, тендеры и любовниц, не всегда добираясь до правды, но почти всегда цепляя достаточно, чтобы отравить воздух.
Заголовок был осторожный:
“У влиятельного городского чиновника семейный скандал? Говорят, супруга врача устроила разборки в роддоме и теперь имеет проблемы с психикой и работой.”
Я читала это в телефоне на кухне и чувствовала, как по телу идет не жар, а холод.
Без имени.
Без фамилии.
Но с такими деталями, что в нашем городе любой желающий сложит пазл за пять минут.
Дальше было еще хуже:
намеки на эмоциональную нестабильность,
на “избыточную ревность”,
на “сложности с контролем веса и поведения после третьих родов”,
на то, что “дети находятся в психологически тяжелой обстановке”.
Вот оно.
Он действительно запускал меня в публичное пространство как плохую мать и истеричку.
Не прямо.
Умно.
Сливом.
Так, чтобы потом отмыться было почти невозможнее, чем доказать авторство.
Я долго сидела неподвижно.
Пока Мира не положила руку на мой телефон и не забрала его.
— Не читай вслух, — сказала она.
Я подняла на нее глаза.
— Ты уже видела?
— Мне скинули.
Конечно.
Школа.
Чаты.
Суки.
Мир слишком быстро переваривает женскую катастрофу в развлечение.
— Прости, — сказала я вдруг.
Мира нахмурилась.
— За что?
— За то, что вам приходится жить в этом.
Она посмотрела так, что я снова увидела в ней не девочку, а будущую женщину.
Может быть, уже даже более трезвую, чем была я в ее возрасте.
— Это не ты сделала, — сказала она.
Простая фраза.
Но мне от нее захотелось плакать сильнее, чем от всего мерзкого текста в канале.
Я переслала публикацию Олегу Викторовичу.
Потом — Илье.
Да, после всей правды про него я все равно продолжала пересылать ему главное.
Это было новой формой честности: признавать, что доверие ранено, но функциональная опора все равно существует.
Олег Викторович отписался сухо:
Фиксируем. Не реагировать публично.
Илья позвонил.
— Вы это видели? — спросил сразу.
— Да.
— Не читайте комментарии.
— Уже поздно.
— Тогда не читайте дальше.
Я устало прикрыла глаза.
— Илья, иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас состоит из указаний, что не делать, чтобы выжить.
— А вам больше нравится импровизация рядом с Волком?
Он специально использовал это имя так, как его называли свои.
Без почтения.
Без боязни.
И это почему-то чуть выпрямило мне спину.
— Нет, — сказала я.
— Тогда слушайте дальше. Публично молчим. Детям — минимальный доступ к этому дерьму. Я постараюсь выяснить, кто вбросил.
— Ты и правда можешь?
Пауза.
— Могу попытаться.
Я горько усмехнулась.
— У вас у всех очень любимое слово — попытаться.
— Потому что люди, которые обещают гарантии там, где идет грязная борьба, обычно врут.
Это была правда.
И именно поэтому я опять на него не злилась.
Хотя хотела.
Позже тем же вечером пришло сообщение от Гордея.
Интернет — грязное место. Ты должна понимать, что публичные скандалы туда быстро текут. Еще можно все свернуть.
Я смотрела на эти слова и думала:
вот до какой степени нужно быть испорченным, чтобы слить о матери своих детей грязь в полуподпольный канал, а потом прийти с видом мужчины, предлагающего ей спасение от интернета.
Я не ответила.
Потому что впервые поняла:
он уже не просто борется за контроль.
Он мстит за потерю власти надо мной.
--
Глава 22
В новую квартиру мы въехали в конце ноября.
Небольшая, трехкомнатная, на высоком этаже, с окнами во двор и кухней, где пятерым уже тесно, но пока можно жить. Рядом парк, школа в двадцати минутах, автобусная остановка, аптечный пункт, магазин, пекарня.
Ничего статусного.
Ничего роскошного.
Ничего, что хоть как-то напоминало жизнь с Гордеем.
И именно поэтому — почти рай.
Поля бегала по пустым комнатам и кричала, что здесь эхо как в замке.
Тася сразу выбирала, где будет учить уроки.
Мира попросила только одно — “чтобы у меня была дверь, которую можно закрывать”.
Я понимала это слишком хорошо.
Даниил приехал снова.
На этот раз со стеллажами, детской кроватью и какими-то полками, которые “случайно оказались лишними на объекте”.
Я не спрашивала, насколько случайно.
И он был достаточно умным, чтобы не делать из помощи широкого жеста.
Мы собирали мебель почти до ночи.
Мать командовала едой и коробками.
Поля крутилась под ногами.
Тася клеила бумажки на ящики.
Мира молча сортировала книги.
Даниил работал быстро, уверенно, без суеты.
В какой-то момент мы остались на кухне вдвоем — он закручивал ручку у шкафа, я раскладывала чашки.
За окном медленно падал снег.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Нет, правда.
Он поставил отвертку на стол.
— Я не делаю одолжение.
— А что тогда?
Он посмотрел на меня.
— Нормальную мужскую работу рядом с женщиной, которой и так слишком долго приходилось тащить все с перекошенным весом.
Я замерла.
Потому что это была не комплиментная чушь.
И не попытка залезть ко мне в сердце на фоне помощи.
Просто точное наблюдение.
— Осторожнее, — сказала я тихо. — Я сейчас плохо переношу мужчин, которые слишком хорошо видят.
Он чуть усмехнулся.
— А я плохо переношу мужчин, которые делают вид, что не видят.
Тишина между нами стала плотнее.
Опаснее.
Теплее.
Я отвернулась к окну.
Снежинки липли к стеклу и таяли.
— У тебя когда-нибудь была женщина вроде меня? — спросила я вдруг, сама не понимая, зачем.
Он не ответил сразу.
— В каком смысле “вроде тебя”?
Я сжала чашку в ладонях.
— Большая.
Взрослая.
С детьми.
С тяжелой историей.
Не девочка, на которую приятно смотреть на фоне новой мебели.
Даниил долго молчал.
Потом подошел чуть ближе.
Не вплотную.
Но ближе, чем было безопасно для моего спокойствия.
— У меня не было женщины, рядом с которой мне так ясно хотелось бы, чтобы она перестала уменьшать себя в собственных глазах, — сказал он.
Я медленно вдохнула.