Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)

— Тогда, наверное, клетка уже началась.
Мне нечего было возразить.
— Где Даниил сейчас? — спросила я.
— У мамы. Он почти не уходит. Работает с телефона и ездит туда-сюда.
— Хорошо.
— Хорошо? — переспросила она с нервным смешком. — Да он скоро с ума сойдет. Говорит, если Волк еще раз сюда приедет и будет командовать, он ему шею свернет.
На секунду я даже представила эту сцену.
  
И почему-то не ужаснулась сразу.
Наверное, потому что часть меня слишком давно хотела, чтобы кто-то наконец посмотрел на Гордея не снизу вверх, а как на человека, которого можно остановить хотя бы теоретически.
— Передай брату, что если он свернет Гордею шею, Гордей выиграет окончательно, — сказала я. — Ему нужен не герой, а умный противник.
Милана молчала.
Потом совсем тихо:
— Вы ему нравитесь.
Я даже не сразу поняла смысл.
— Что?
— Даниил. Вы ему нравитесь.
Меня будто холодной водой окатило.
— Не говори ерунды.
— Это не ерунда. Он, когда вы уехали тогда от мамы, сказал: “Вот это женщина. Ее бы не сломали, если бы не били в самое живое”.
Я села обратно на подоконник.
Господи.
Как не вовремя.
Как бессмысленно.
Как опасно.
— Милана, твой брат сейчас мне нужен не как мужчина, а как человек, который способен держать голову рядом с тобой. Не перепутай.
— Я не перепутала, — сказала она неожиданно спокойно. — Просто вам, наверное, давно никто не говорил о вас так, чтобы в этом не было жалости.
И вот тут она попала.
Слишком точно.
Слишком женски.
Потому что да.
Последние месяцы обо мне либо говорили как о проблеме, либо как о функции, либо как о жертве.
И мысль, что где-то за всем этим есть мужской взгляд, в котором нет снисхождения, внезапно отозвалась чем-то теплым и очень неуместным.
Я тут же задушила это внутри.
— Вернись к главному, — сказала я. — Ты в этот дом не едешь.
— Хорошо.
— И если он снова приедет — звони сразу.
— А если он будет с ребенком ласковый, спокойный и убедительный?
Я горько усмехнулась.
— Именно тогда и звони.
--
  
Глава 17
 
Официальное уведомление об отстранении пришло мне в понедельник.
Не увольнение.
Не конец.
Пока.
“На период внутренней проверки”.
“До выяснения обстоятельств”.
“В целях сохранения спокойной рабочей обстановки”.
Все те прекрасные фразы, которыми систему насилия маскируют под административную взвешенность.
Я сидела в кабинете главврача и слушала это как чужую биографию.
— Влада, пойми, — говорил он, разводя руками. — Я сейчас не решаю вопрос твоей вины. Но обстановка слишком нервная, вокруг много разговоров...
— Вокруг моей работы или вокруг моей семьи? — спросила я.
Он отвел взгляд.
— Не ставь так.
— А как ставить? Удобно?
Главврач тяжело выдохнул.
— Я понимаю, что тебе больно.
— Нет, — сказала я тихо. — Вы понимаете, что вам страшно. Это разное.
Он промолчал.
И этим признал все.
Когда я вышла на улицу, у меня не дрожали руки.
Не темнело в глазах.
Даже плакать не хотелось.
Странно устроена психика.
Сначала думаешь, что потеря работы станет одной из самых страшных точек.
А когда она приходит, внутри уже столько разрушенного, что новый удар ложится не в мягкое место, а в броню, которая начала собираться на ожогах.
Я позвонила матери.
— Отстранили, — сказала.
— Надолго?
— Пока “разбираются”.
— Хорошо.
Я даже остановилась посреди парковки.
— В каком месте это хорошо?
— В том, что теперь все открыто. Прятаться им сложнее.
Да.
Черт возьми.
Она была права.
С этого момента удар по моей профессии больше нельзя было делать вид, будто это “просто забота об этике”.
Он становился частью общей схемы.
Следующим позвонил Гордей.
Удивительное чутье у него было на мои падения. Или просто хорошая система докладов.
— Слышал, у тебя сложности на работе, — сказал он так, словно мы были знакомыми, а не людьми, стоящими по горло в крови друг друга.
— Какой ты осведомленный.
— Влада, давай без этого.
— Нет, Волк. Давай как раз с этим.
Он выдохнул в трубку.
— Я не имею отношения к внутреннему решению роддома.
— Конечно.
— Но теперь ты хотя бы должна понять, о чем я говорил.
— О чем? Что без тебя мир грубый?
— О том, что тебе не нужно дергаться. Я могу решить вопрос. С работой. С жильем. С деньгами. С детьми. Все можно привести в порядок.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Не “прости”.
Не “я виноват”.
Не “что мне сделать”.
Я могу решить.
Как же он не понимал, что именно это во мне теперь и убивает последние остатки страха перед его величием.
Когда один человек слишком ясно озвучивает себя как центр всех решений, в какой-то момент любая живая часть в тебе начинает хотеть только одного — выйти из его орбиты любой ценой.
— Нет, — сказала я.
— Влада.
— Нет.
— Ты даже не дослушала.
— А мне больше не нужно слушать мужчину, который сначала рушит мне жизнь, а потом предлагает услуги по ее ремонту.
Он замолчал.
И в этой паузе я впервые услышала не просто злость.
Уязвленное мужское самолюбие.
Его действительно бесило, что я перестаю реагировать на главный его наркотик — всемогущество.
— Ты очень пожалеешь, — сказал он тихо.
Я улыбнулась.
Даже самой себе удивительно спокойно.
— Уже нет.
И отключилась.
--
  
Глава 18
 
Старшая дочь сорвалась первой.
Не Поля, хотя я боялась именно за нее.
Не Тася, хотя та все принимала слишком внутрь.
А Мира.
Это случилось в обычный вторник.
Самым бытовым, унизительным образом.
Я варила вечером макароны на новой маленькой кухне, Поля раскладывала куклам салфетки на полу, Тася сидела над математикой, а Мира пришла из школы позже обычного.
Бросила рюкзак в коридоре.
Сняла куртку.
Прошла мимо нас с белым лицом.
— Мира? — окликнула я.
Она обернулась.
И я сразу увидела — что-то случилось.
— Что? — спросила я.
Мира стояла посреди кухни, высокая, еще угловатая, с отцовской прямой линией плеч и моими глазами, в которых сейчас уже плескалось что-то острое, обжигающее.
— Мне сегодня сказали, что мой папа сделал сына с молодой любовницей, потому что мама слишком жирная и старая, — произнесла она очень ровно.
У меня мир сжался в точку.
Поля подняла голову от кукол.
Тася застыла с ручкой в руке.
Я поставила кастрюлю мимо конфорки и чудом не уронила.
— Кто? — спросила я.
— Какая разница? В школе. На лестнице. Две девочки из одиннадцатого. Они не знали, что я слышу.
Мой рот пересох мгновенно.
Не от унижения уже.
От желания кого-нибудь убить.
Мира вдруг шагнула к столу и смахнула со стола чашку.
Та разлетелась об пол.
Поля вскрикнула.
— Я ненавижу его! — закричала Мира.
И тут же, не дожидаясь ничьей реакции: — И тебя тоже иногда! За то, что ты столько лет делала вид, что у нас нормальная семья!
Вот это было уже по-настоящему.
Не обида.
Не подростковый драматизм.
Живая ярость ребенка, которого предали оба мира сразу.
Я могла бы одернуть.
Могла бы сказать “не смей”.
Могла бы влепить ей пощечину, как делали с нами иногда наши матери, когда не выдерживали чужой правды из уст детей.
Но я вдруг увидела в ней себя.
Не сегодняшнюю.
Ту молодую, которая когда-то тоже молчала о многом, потому что боялась пошатнуть красивую конструкцию семьи.
Я подошла к ней медленно.
Осколки хрустели под тапками.
— Имеешь право, — сказала я тихо.
Мира замерла.
— Что?
— Иметь право злиться и на него, и на меня. Но только давай злиться честно. Не в одиночку.