О мече и серебре (ЛП)

— Какой сегодня день? — Это не то, что я хотела спросить. — Как долго…
— Ты проспала полтора дня. Я будил тебя, чтобы дать зелья, которые Кейдия сделала для тебя, и мы ехали сюда.
— И теперь мы можем провести ритуал? — спрашиваю я.
Филарион, который, очевидно, служил мне подушкой, вытягивается позади меня, его хвост подергивается, когда он уходит прочь.
— Нам нужно быть в определенном месте для ритуала.
  
— В месте? Теперь нам нужно быть в определенном месте? Что не так с этим местом? — уклончиво спрашиваю я, оглядываясь.
— Недалеко отсюда есть пещера. Она священная. Заклинание будет там сильнее. Я не хочу рисковать… — он замолкает, сглатывая так сильно, что его кадык дергается. — Мы не можем рисковать, чтобы что-то пошло не так.
— Как далеко?
— Недалеко.
— Тогда пошли. — Я пытаюсь встать, но головокружение ослабляет мои колени. Меч протягивает руку, удерживая меня.
— Нет, — говорит он, качая головой.
Я хмуро смотрю на него, и он вздыхает.
— Почему?
— Тебе нужны силы. — Он не смотрит на меня. Он смотрит на реку.
— Ладно. Дай мне еды, и тогда мы сможем идти. — Я упрямо выпячиваю подбородок.
— Ты могла бы заставить меня отвести тебя, знаешь? Своими силами. — Меч наконец встречается со мной взглядом. — Почему ты просто не сделаешь этого?
Мой хмурый взгляд становится глубже.
Он не отводит взгляда, просто внимательно смотрит на меня.
— Я не собираюсь использовать силы на тебе.
— Почему нет, маленькая лгунья?
Я фыркаю.
Он ждет, его мозолистая ладонь ложится на мою щеку, едва касаясь. Мои глаза щиплет от слез, и я пытаюсь их проглотить.
— Потому что ты мне небезразличен, — наконец отвечаю я.
Правда этого, моих чувств к нему, сияет между нами, как маяк, будто это что-то, что я могла бы удержать и придать форму руками.
Затем Меч рядом, вместо этого я в его руках. Он держит меня в своих объятиях осторожно, словно я хрупкая, будто я драгоценная и ломкая, и он боится, что может меня сломать.
— Ты не можешь, знаешь? — Я слегка отстраняюсь, и наше дыхание смешивается вместе белым паром.
— Не могу что?
— Сломать меня. — Это шепот, секрет. — Ты не сломаешь меня, Меч. Если бы я была способна сломаться, если бы я была хрупкой — я была бы уже сломана.
— Кири. — Мое имя звучит как мольба, когда он произносит его так. — Кири, — повторяет он, и я кладу ладони на его щеки, прижимаясь кончиком носа к его носу. — Я боюсь.
Это сказано так тихо, что я почти пропускаю.
— Не позволяй своему страху диктовать твою реальность. — Я слегка качаю головой, не желая двигаться слишком резко, не желая его спугнуть. — Я боялась всю свою жизнь. Я боюсь прямо сейчас. Я устала от того, что этот страх мешает мне жить.
— Я хочу, чтобы ты жила, Кири. — Отчаянная боль окрашивает слово.
Я выдыхаю в замешательстве.
— Почему ты думаешь, что я думаю иначе?
Он просто смотрит на меня, молчаливый, едва дыша.
Я улыбаюсь ему сквозь свое замешательство, принимая решение за долю секунды.
— Тогда давай жить. Давай жить в этом моменте, в этом маленьком пространстве мира, которое мы украли, и давай жить друг для друга. Прямо сейчас.
Он набрасывается на меня, его рот на моем в ответном обещании.
Его руки в моих волосах, нежные, но нет сдержанности, нет ощущения, что он меня сдерживает.
И тут до меня доходит, с силой, перехватывающей дыхание.
Я доверяю ему. Я доверяю ему не причинять мне боль, я доверяю ему ценить это так же сильно, как и я. Как бы мы ни грызлись последние недели, это — это между нами — тоже было здесь, кипело, делая каждый укол особенно острым, особенно ядовитым.
Потому что мы знали, что можем ранить друг друга.
Мое сердце поет от знания, что он выбирает для нас новый путь.
Что мы выбираем его вместе.
Его губы покидают мои, прокладывая дорожку нежности вниз по пульсирующей жилке на моей шее, через ключицу.
— Мне жаль, — говорю я ему, пытаясь и не в силах отдышаться. — Мне жаль, что я боялась и была жестока с тобой. Мне жаль, что я не поняла сразу, что у нас может быть.
Он замирает на мгновение. Его темный взгляд встречается с моим, удерживая его, молчаливый.
Меч едва заметно качает головой, и я знаю, о чем он думает, мне не нужно спрашивать.
— Не извиняйся за то, что пыталась защитить себя в мире, который заставил тебя бояться, — рычит он, слова отдаются эхом вплоть до моих костей, будто он вырезает это чувство в моем мозгу.
Его руки рвут мою одежду, и мы сталкиваемся друг с другом, разрывая все, что глупо встает между нами.
— Кири, я хотел тебя такой, со мной, так долго. — Серебряные пряди волос ласкают нашу кожу, когда он качает головой, не в силах закончить предложение.
— Я знаю⁠…
— Ты не знаешь. Ты не можешь знать.
Моя грудь вздымается, и я полностью обнажена перед ним, более уязвима, чем когда-либо прежде, более открытая и желающая, чем яд манткора сделал меня в горячих источниках.
— Тогда покажи мне, — шепчу я.
Что-то меняется в его взгляде, отчаяние и желание в равной мере мерцают в его темно-карих глазах.
Когда он высвобождается, все мое существо откликается, будто наша магия, наши души зовут друг друга, словно так и должно быть.
Его рот находит кончик моей груди, и я рву его штаны со стоном на губах, шум реки заглушает нарастающий звук.
Он помогает мне, стаскивая штаны полностью, и я мягко толкаю его.
— Я хочу видеть тебя, — говорю я ему. — Дай мне посмотреть.
В нем нет стеснения, когда он отстраняется, позволяя мне смотреть вволю. Все в нем безупречно.
Широкие плечи и грудь, вылепленная самими богами. Узкие бедра и мощные мускулистые ноги, все в нем кричит о воине, от его огромных рук и мозолистых ладоней до сети шрамов на коже.
— Что ты видишь, маленькая лгунья? — спрашивает он, склоняя голову.
— Я вижу мужчину, достойного доверия. — Я замолкаю, облизывая губы. — Мужчину, достойного любви.
— Блядь, Кири. — Он снова набрасывается на меня, прижимая мои запястья над головой, его рот дразнит и покусывает один сосок, затем другой.
Я бессильна сделать что-либо, кроме как кричать, выгибать спину и умолять о большем.
Я бессильна перед ним, и впервые в жизни, боги, как же хорошо перестать бороться, довериться, что он доставит мне удовольствие, что он защитит меня.
Моя нога обвивает его бедро, его член касается моего входа.
Он шипит, выдыхая, его зубы грубо сжимают вершинку моего соска, и я вскрикиваю, заставляя ближайших лошадей обеспокоенно бить копытами.
— У нас есть зрители, — говорю я ему смеясь.
Мой смех внезапно обрывается, когда он раздвигает мои ноги коленями. Мышца на его виске дергается.
— Мне все равно, — говорит он мне. — Тебе есть дело? Ты хочешь остановиться?
Я вздрагиваю, качая головой.
— Нет. Нет, пожалуйста, не останавливайся. Мне это нужно. Ты мне нужен. — Я выгибаю бедра вверх, и мы оба стонем, когда кончик его члена касается моего чувствительного клитора.
— Ты влажная для меня? — спрашивает он, и я озорно улыбаюсь.
— Ты мог бы узнать, — говорю я игриво. — Это большой меч, чтобы вложить в ножны.
Он фыркает смехом, его большие руки скользят по моему обнаженному телу, пока не добираются до моих бедер, удерживая меня на месте.
Когда его рот опускается между моих бедер, я немедленно выгибаюсь от горячего тепла его языка. Он медленно кружит им вокруг моего клитора, дразня меня, одной рукой сжимая мою грудь и пощипывая сосок, пока я едва могу дышать.
Потребность бушует во мне, и я бормочу бессвязные слова, умоляя о большем.
— Все еще недостаточно влажная, — рычит он, и затем его пальцы внутри меня, растягивая меня, наполняя меня.
  
Когда он сосет мой клитор, сильно, требовательно — я кричу, когда кончаю.
Стая птиц срывается с деревьев над головой, черные точки на сером зимнем небе.