О мече и серебре (ЛП)

— Не думаю, что есть способ сделать это легче, — наконец отвечаю я.
Маленькая человеческая рука Лары сжимает мой локоть, затем опускается.
— Я думаю, тебе стоит поступать так, как кажется правильным с ней, Хр… Меч.
Я вздрагиваю от ее ошибки.
— Я думаю, просто потому что… кто ты есть на самом деле, не стоит предполагать, что ты можешь быть рациональным в этом. Нет ничего рационального в… наших чувствах.
  
Любовь. Она не произносит это слово, но оно все равно проносится в моей голове.
— Не должен. — Я хочу выкрикнуть эти слова, но они вырываются злым рыком. — Я не должен испытывать к ней ничего, кроме презрения.
— Она не такая, какой ты ожидал ее увидеть, да? — Голос Лары полон боли и сострадания, так что его больно слышать.
— Ты знала? — агрессивно спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом.
Слеза скользит по ее щеке, она качает головой.
— Она никогда мне не говорила. Я гадала, почему она продолжает воровать, но… я думала, она как сорока, или это какая-то… внутренняя потребность красть и копить. Я не знала, что она использовала это, чтобы помогать кому-то, кроме себя.
Ее лицо искажается, стыд ясно читается в выражении.
Когда она снова встречается со мной взглядом, однако, в нем есть сила.
— Вы двое измените этот мир к лучшему, и будет легче, если она не будет ненавидеть тебя, когда вы это сделаете. Возможно, она даже найдет в своем тайном сердце силы простить тебя, если ты сможешь быть честен с собой насчет нее.
С этими словами Лара покидает гостиную, оставляя меня наедине с моими жалкими мыслями и темной виной, с которой я жил целую вечность.
Глава 35
КИРИ
Пот пропитал простыни вокруг меня, и огромная рука сжимает мое запястье. Мой кинжал в руке, его силуэт вырисовывается на фоне полной луны, сияющей за окном.
— Кири, — осторожно говорит Меч. — Ты в безопасности.
Облегчение борется с чувством предательства при виде его.
— Наверное, слишком многого было бы просить, чтобы я уже умерла, — удается мне, голос хриплый, словно я кричала.
Я моргаю. Я кричала. Во сне.
— Тебе снился кошмар, — продолжает Меч.
Я разжимаю руку, и кинжал падает на кровать. Пальцы Меча смыкаются на рукояти.
— Ты собираешься перерезать мне горло, раз так сильно хочешь моей смерти?
— Кири, — говорит он, и мое имя никогда не звучало так болезненно, так полно надежды и страха.
Мое горло сжимается, когда я сглатываю.
Здесь, между нами, происходит что-то, чего я не понимаю.
К черту, я вообще ничего не понимаю в том, что между нами происходит, совсем ничего, ни капли.
— Ты меня погубишь, — говорит он, и мое дыхание перехватывает, когда его взгляд скользит по моему горлу к изгибу плеча, к тому месту, где простыня не скрывает моей наготы. — Почему на тебе нет ночной одежды?
— Я не ждала гостей, — удается мне, я пытаюсь казаться беззаботной, но промахиваюсь на милю. Или на сотню миль.
— Мы должны были делить комнату. — Его голос — тихий шепот, и мурашки бегут по моим рукам.
— Я не думала, что ты придешь в постель, — говорю я правду. — Я думала, у тебя хватит ума спать там. — Я дергаю подбородком в сторону гостиной.
— Ты хочешь, чтобы я пришел в постель? — спрашивает он, склоняя голову, и в его глазах светится что-то похожее на похоть.
Или, может, я просто вижу то, что хочу видеть.
Может, я всегда видела в нем только то, что хотела.
Убийца, узник, пленник, партнер… друг.
Но кто он, кто он на самом деле?
— Почему ты так сильно меня ненавидишь? — спрашиваю я его, и слезы, которые я отказывалась проливать раньше, текут в полную силу. — Ты действительно думаешь, что я зло? Что я заслуживаю смерти?
— Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавижу… тем, кем я должен быть рядом с тобой. — Слова осторожны и полны правды, которую я не понимаю, не могу осмыслить в этот залитый лунным светом момент. — Я ненавижу, что продолжаю причинять тебе боль, а ты продолжаешь набрасываться на меня, и я, кажется, не могу научиться… быть тебе другом.
— Другом, — эхом повторяю я.
То, как он смотрит на открытую выпуклость моей груди под ключицами, не кажется дружеским.
Моя нижняя половина пульсирует.
— Другом, — повторяет он. — Ты хочешь быть другом? — Его голос срывается на этом слове. — Моим другом?
— Друзья обычно не желают друг другу смерти, — говорю я с трудом.
— Я не хочу, чтобы ты была где-либо, кроме как рядом со мной, Кири. — Это пылко, и моя магия откликается на правду в этом, вибрируя сквозь меня.
— Тогда объясни… — начинаю я, но его рука сжимает мою щеку, его глаза пылают, а губы приближаются к моим.
— Объяснить что? — спрашивает он. — Как я так сильно хочу поцеловать тебя, что мне кажется, это я проклят? Проклят нуждаться в тебе с каждым ударом сердца?
— О, — выдыхаю я, глаза широко раскрыты, а его другая рука на моем голом плече, его большой палец выписывает круги. Жар между моими ногами усиливается, и он вдыхает.
— Я чувствую твою потребность во мне, Кири. Скажи мне, что делать.
— Это пот, — слабо говорю я, отчаянно вру, и мы оба это знаем. — От кошмара.
— Я выебу ложь с твоего языка, Кири. Я буду трахать тебя, пока между нами не останется ничего, кроме правды нашей потребности. Скажи мне поцеловать тебя. Скажи мне, что я могу вкусить то, что запретил себе хотеть. Потребность. — Рык в его голосе посылает дрожь по позвоночнику, мои соски твердеют от этой грубости, от энергии, которую он излучает.
— Сделай это, — шепчу я, мой взгляд мечется между его глазами.
— Что? — спрашивает он, его колено оказывается между моими ногами, другое — на краю кровати.
— Н-н-н, — все, что я могу сказать, когда его рот встречает нежную кожу между моей шеей и плечом.
— Сделать что, Кири?
— Все. Поцелуй меня, попробуй меня.
— Это то, чего ты хочешь? — Рука на моем плече движется ниже, и я вздрагиваю, когда его большой палец касается моего соска через простыню. — Это все, чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как будто ты это серьезно, как будто ты хотел этого с тех пор, как я пришла в Коттлсайд и сказала, что хочу тебя ради секса.
Его глаза вспыхивают, и его рот на мне в следующую секунду.
Я ожидаю столкновения зубов, языков, и мои руки обвиваются вокруг его шеи, его волосы невероятно серебряные в лунном свете.
Но столкновения нет, будто битва уже была проиграна.
Его рот мягок на моем, нежен и дразнящий.
Это не заставляет меня чувствовать, что он меня ненавидит.
Это заставляет меня чувствовать себя драгоценной и любимой — будто он сдерживается.
Я не хочу, чтобы он что-то сдерживал.
Я хочу, чтобы между нами была правда, по крайней мере в этом.
Я скольжу рукой между его ног, находя его член, и он стонет, когда мои пальцы смыкаются вокруг его твердости.
— Кири, — стонет он.
— Это не то, о чем я просила. Я не просила нежности, — говорю я с хитрой улыбкой.
— Вот дерьмо, — говорит он, и в этот раз, когда он целует меня, это пожирает.
Мои пальцы ног подгибаются, и я выгибаю бедра, стремясь к облегчению того, что уже нарастает между моими ногами.
Наше дыхание рваное, когда наши рты расходятся, и он прижимается лбом к моему, сухожилия на его шее выделяются.
— Кири, — говорит он. — Ты…
— Думаю, мне пора обратно спать, — говорю я ему, ухмыляясь, как кошка, съевшая канарейку.
— Подожди, что? — Он моргает.
— Ты не думал, что просто поцелуешь меня, и я забуду, как ты был со мной жесток сегодня ночью? — Я грожу ему пальцем. — Хочешь от меня большего — придется обращаться со мной по-хорошему.
  
— Я буду обращаться с тобой как с богиней, — говорит он, и, к моему удивлению, он тоже улыбается.
Должно быть, он мылся.
Мы улыбаемся друг другу.
Он откатывается на свободную сторону кровати, стягивая рубашку. Чистую рубашку.