О мече и серебре (ЛП)

Меч шумно выдыхает, и я замолкаю.
Мой взгляд перескакивает с белого шрама на его лицо.
Его глаза прикованы к моим уродливым шрамам, и не только к тому, который я ему показывала. Его грудь вздымается, и он делает шаг ближе ко мне.
Другая, новая энергия танцует вокруг него, и я замираю, не понимая, что не так. — Я имею в виду, я тебе верю, — говорю я нервно. Что… странно. Я не нервничаю.
  
Я абсолютно не нервничаю из-за придурков, которые называют себя «Меч», ради всего святого. Неважно, насколько он красив. Неважно, что он смотрит на мою голую кожу, посылая по ней волны жара.
— Уродливо, да? — Я давлюсь неловким смехом и торопливо опускаю блузку.
Его рука касается моей, и отголосок нашей общей силы пронзает меня, заставляя замереть, едва дыша.
Он снова задирает край моей блузки. Я задерживаю дыхание, завороженная. Гадая, что он сделает дальше.
— А остальные шрамы? — Его голос звучит как тихая ласка, по коже бегут мурашки.
Это опасно. Он слишком близко, слишком большой, слишком заинтересован в отметинах, которые рассказывают историю моего воспитания у Сестер Солы, словно это какой-то шифр, который нужно разгадать.
Словно это ключ к пониманию меня.
Я начинаю отталкивать его руку локтем, но он касается меня — касается шрамов, которые портят гладкую, усыпанную веснушками кожу моей спины, — и я не могу пошевелиться.
— Это работа твоей богини. — Это не вопрос, и мне не нужно отвечать.
Не то чтобы я могла, в любом случае.
— По крайней мере, ее прислужниц, — говорю я, мой голос тонкий и прерывистый и совсем не похож на мой.
Я делаю шаг назад, и странные чары рассеиваются.
— Очаровательные люди, твои сестры, — говорит он голосом, который говорит мне, что он думает совсем иначе.
— Не особо выбираешь семью, — пожимаю я плечами. — Моя судьба была решена, когда они перерезали горло моей матери у меня на глазах.
Живи, маленькая птичка. Живи.
Его взгляд не отрывается от моего лица, темные глаза впиваются в меня, ни следа улыбки, которая преобразила его ранее.
Это Меч.
Это тот мужчина, который убил десятки и десятки моих названых сестер.
Там не ищи сочувствия.
— Ясно, — говорю я, выдавливая смех. Он звучит как всхлип. — Извини за это.
Он протягивает ко мне руку, будто хочет взять меня за подбородок, словно хочет прикоснуться ко мне, но отдергивает.
— Это не то, за что тебе стоит извиняться.
Я отвожу взгляд от него, чувствуя, что часть меня обнажилась, стала сырой и уязвимой.
Уязвимость — незнакомая мне эмоция.
Уязвимость приводит к смерти, или боли, или порке от женщин, которые тебя вырастили, или мужчины, который поймал тебя, голодную, с куском хлеба.
— Ладно. — Я прочищаю горло. — Что еще тебе здесь нужно? У нас не так много времени, чтобы собрать команду и спланировать Маскарад Зимнего Солнцестояния.
Он так и не отвел от меня взгляда.
Я не могу понять, о чем он думает.
Обычно я очень хорошо читаю людей.
Но в одном он прав. Он не человек.
— Только одна вещь, кроме всего этого. — Он машет рукой на доспехи и сумки на полу, затем натягивает черную рубашку, которую держал в руках, через голову.
— Хорошо, где? Что это?
Я отвожу глаза, когда он стягивает свои тюремные штаны и надевает мягкие черные кожаные брюки. Он отвечает не сразу, и я отворачиваюсь, выбитая из колеи и все еще… теплая от его прикосновений.
Он продолжает прикасаться ко мне.
Прошлой ночью, когда он держал меня, заставляя замолчать после директа.
Сегодня, когда он прижимал меня к себе, используя нашу объединенную магию, чтобы пробудить мертвых.
— Ты, — наконец отвечает он.
Мои коренные зубы скрипят от этого простого слова.
— Ты — ключ к моим планам, — продолжает он.
— Тогда давай приступим, — бросаю я через плечо. Доспехи висят у него на плече, черные кожаные сапоги облегают икры, широкий меч, который я раньше не заметила, теперь висит в ножнах между лопатками. Рукоять торчит у него за спиной, с черным камнем в центре, резко контрастируя с его серебристо-белыми волосами. Он хорошо выглядит в черном.
Он — ключ к моим планам тоже.
Найти лекарство — единственное, что имеет значение.
Глава 14
КИРИ
Дни, потраченные на спуск с Гор Хиирек, пролетели быстро. Мы почти не разговаривали друг с другом, пока шли вниз, пробираясь через заснеженные перевалы в сосредоточенном молчании, а по ночам были слишком уставшими, чтобы болтать больше необходимого.
Он больше не прикасался ко мне.
Ни разу.
Ни в нашей общей палатке, ни когда я чуть не разбила себе лицо об участок обледеневшего гравия и в наказание разодрала ладони.
Я и не хочу, чтобы он снова ко мне прикасался.
Это было бы глупо с обеих сторон. Возможно, между нами есть какое-то… физическое притяжение, но хуже друг друга мы не можем придумать. Наши боги тоже ни за что не одобрят любые шашни между нами.
Более того, они, наверное, сделают нашу жизнь еще более адской, просто чтобы развлечься.
Не то чтобы он мне вообще нравился.
Я хмурюсь, слишком сильно сжимая поводья. Сегодня утром нам удалось найти дом в диких предгорьях Хиирек, где нам согласились продать двух лошадей. Директ испарился, как только мы приблизились даже к этому отдаленному бастиону цивилизации, и я с удивлением понимаю, что уже скучаю по пушистому коту.
Лошадь подо мной фыркает, вскидывая голову. Нет никаких шансов, что этим лошадям три года, как они утверждали, но мы с Мечем сумели сбить цену с их первоначальной, нелепой.
— Могли бы украсть их сегодня ночью, — говорю я ему из древнего седла, которое они приложили в придачу. Но кожа хорошая, и сидеть удобно. Грибок покорно трусит позади, навьюченный доспехами Меча и остальным барахлом, которое мы конфисковали из гробницы.
— Они бы поняли, что это мы. — Его лошадь огромна, вероятно, бывшая фермерская, с черными пушистыми копытами и седеющей мордой.
— В этом половина веселья. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать. — Я встряхиваю волосами, и он смотрит на меня на долю секунды дольше, чем нужно.
— У нас нет времени ждать до темноты. У нас и так время на исходе.
— Я хочу сказать, что самое худшее может случиться, если мы не успеем на маскарад вовремя? — Я еще не произносила этого вслух, но я волнуюсь. — Мы можем украсть корону в любой другой раз.
Он не отвечает, и я бросаю на него взгляд.
Гораздо проще разговаривать, когда лошади делают всю тяжелую работу. Походка моей кобылы совсем не похожа на походку Грибка, и у меня такое чувство, что моя задница потом будет болеть. Но все равно лучше, чем располосовать лицо и ладони о землю Хески.
Мне нужно мое лицо. Это мое главное достояние. Все доверяют красивому лицу. Такова человеческая природа.
— Твое молчание не очень-то помогает моей уверенности. — В горле начинает щекотать, и я кашляю. Раз. Два. Еще несколько раз, для верности.
Приступ наконец прекращается. Я медленно выдыхаю, чувствуя странную усталость.
Я чувствую его взгляд, и когда смотрю на него, его брови сведены.
— Что? — спрашиваю я, вся агрессия.
— Ты это часто делаешь.
— Кашляю? Нет.
— Да. С тех пор как мы проснулись вчера утром.
— Ну, знаешь, я уже неделю шляюсь по этому гребаному снегу. — Это звучит оборонительно, и его брови только сильнее хмурятся. — Наверное, я надышалась трупной пылью, когда размозжила лицо твоему мертвому дружку.
Я морщу нос. Мне очень хочется забыть об этом. Не хочу, чтобы какая-то трупная пыль оказалась в моем не мертвом теле.
  
— Не поэтому ты кашляешь, — говорит он, а затем отпивает из фляги.
— Слава богам, — широко говорю я. — Мне очень не нравится идея, что части твоего старого приятеля заставляют меня кашлять.
Меч скалится, и я улыбаюсь в ответ, не в силах удержаться из-за этой проклятой ямочки.