О мече и серебре (ЛП)

Ярость сметает остатки удовольствия от подначивания. Я агрессивно натягиваю сапоги, благодарная за богатую меховую подкладку внутри. Без воина-мудака, обнимающего меня, здесь ледяной холод. Или должно быть — но меня пылает от его замечания.
Я не доставляю ему удовольствия ответом, просто откидываю полог палатки, позволяя ему думать, что последнее слово осталось за ним.
Мне стыдно, что меня это задело. Мысль о том, чтобы быть на коленях перед ним. Мысль о том, чтобы сделать именно то, на что он намекнул, хотя он сказал это только чтобы меня разозлить.
  
Сама виновата, что вообще удостоила его анатомию вниманием этим утром.
Я вышагиваю по снегу, а потом резко останавливаюсь, испуганно оглядываясь.
— Что случилось? — спрашивает Меч, оказавшись прямо за мной. Он следует за моим взглядом.
— Я не была уверена, что мне это не приснилось, — говорю я. Неужели Меч правда… обнимал меня и гладил по спине, пока я снова не уснула?
Половина меня не верит в это, особенно учитывая вражду между нами, но вот доказательство того, что мне, в отличие от моих ночных страхов, не приснилось.
Огромные следы на снегу. Я приседаю на корточки, разглядывая их, растопыриваю пальцы и кладу свою ладонь в углубления, оставленные огромным существом. Остается еще место.
— Чтоб меня, — ругается он.
— Спорить не буду, — сладко говорю я.
Он не отвечает, впрочем, просто обходит следы кругом, останавливаясь, чтобы убрать волосы с плеч, тщательно натягивая их поверх заостренных ушей.
Не то чтобы я за ним следила.
— Директ.
— Быть не может, — я встаю, отряхивая руки о штаны.
— Лучше проверь, не стал ли твой мул чьим-то ужином.
Паника сжимает меня, глаза широко распахиваются.
— Грибок? — зову я, бросаясь к краю поляны, где привязала его прошлой ночью.
Грибок фыркает, сонно идя ко мне, длинные уши навострены.
О, богиня. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, делая огромный вдох облегчения.
— Ты цел. Все хорошо. — Я хлопаю его по шее, а когда поворачиваюсь, вижу, что Меч смотрит на меня с расчетливым выражением, его красивые глаза сужены.
— Значит, не мясо, — говорю я, словно мне все равно. Не нужно ему знать, как сильно я люблю это глупое животное. Не нужно, чтобы он использовал это против меня, как Сестры Солы.
Грудь сжимается, и я встряхиваю волосами.
— Думаю, в тебе и так достаточно мяса для всех. — Я снова неприлично подмигиваю ему и в награду получаю мрачный взгляд.
— Я думала, директы вымерли. — Я все еще ласково глажу Грибка по шее и заставляю себя хлопнуть его еще раз, прежде чем отвернуться.
— Они принадлежат богине Дирде, — говорит он низким голосом, его внимание снова полностью на огромных следах, усеивающих стоянку. — Не думаю, что многие еще существуют, учитывая войны.
— Войны? — Я хмурюсь, совершенно сбитая с толку. — Ты имеешь в виду попытку Достоя захватить Хеску? Достон, наш южный сосед, не проявляет уважения к Хесканской религии и магии, и их вторжения стали более серьезными в последние несколько лет.
Хаос, впрочем, полезен для бизнеса, так что я не особо задумывалась о них, кроме как избегала большинства заказов в южных частях Хески.
— Нет, — твердо говорит он, что нисколько ничего не проясняет.
Ясно. Значит, существует какая-то война, о которой я не слышала ни слуху ни духу, или же старина Меч немного отстал от жизни после своего пребывания в кутузке.
— Как там твои пальчики, старик?
— Готов убираться отсюда к чертям, — рычит он. — Не называй меня так.
— Стариком? — спрашиваю я. — Такому древнему, как ты, не стоит беспокоиться о такой мелочи, как возраст.
— Мужчиной, — поправляет он, отворачиваясь.
Ага. Мужчиной. Не хотелось бы, чтобы его ассоциировали с нами, ничтожными людьми. Я смотрю на его спину, на то, как рваная рубаха ложится на белые шрамы, некоторые из которых розовее и новее других.
Кто он, черт возьми, такой? У эльфов такие заостренные уши, или, по крайней мере, так говорят легенды, но он слишком крупный для эльфа, слишком широкий. Они должны быть стройными, изящными. В Мече нет ничего стройного или изящного. Мои глаза сужаются, когда я наблюдаю за его движениями. Изящно, точно, эффективно — он движется с грацией и легкостью, которые не вяжутся с его размерами.
Я кривлю губы. В нем должна быть кровь Фейри — хотя Фейри тоже считаются почти вымершими. Они сами себя погубили, фракции враждовали друг с другом от имени богов, пока эпоха Фейри не закончилась и не стала сказкой, которой люди пугали друг друга.
Может, ему и правда тысяча лет.
Мысль окрашивается тревогой.
Отогнав ее, я поворачиваюсь к заснеженной посуде от вчерашнего ужина, аккуратно все упаковывая. Напевая себе под нос за работой, я пытаюсь вспомнить то немногое, что знала о войне Фейри. Моя мать, бывало, держала меня на коленях, пахнущая свежим хлебом и лавандой, шептала сказки о давно погибших воинах Фейри, пока в очаге перед нами потрескивал огонь. Если закрыть глаза, я слышу ее голос, чувствую ее пальцы, когда она расчесывала и заплетала мои волосы.
Все, что я могу вспомнить, впрочем, это то, что она говорила мне каждую ночь перед сном.
«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка. Я хочу, чтобы ты парила».
Как бы я хотела помнить ее лицо.
Как бы я хотела увидеть ее снова.
Комок подступает к горлу, и я держусь за ощущение ее теплых пальцев в моих волосах еще мгновение, прежде чем оно исчезает так же быстро, как и появилось.
Глубоко вздохнув, я продолжаю работать. Она бы хотела, чтобы я боролась с этим проклятием. Она бы хотела, чтобы я жила.
Решимость расправляет мои плечи.
Меч быстро разбирает палатку, и вдвоем мы опустошаем лагерь. Грибок фыркает, когда я навьючиваю на него сумки, полные моих нечестно нажитых богатств.
Меч может смотреть свысока на мое ремесло, но он явно не против пользоваться тем, что я украла.
Я откладываю этот факт на потом, чтобы при случае ткнуть им ему в нос.
Ликующая ухмылка расползается по моему лицу при этой обнадеживающей мысли, и я даже умудряюсь тихонько напевать, заканчивая привязывать все к своему верному мулу.
«Воробей с ветки на ветку порхает,
песнь ее скорбна.
Птенцов ее жестоко забрали,
зимняя последняя вина».
Я замолкаю, прислоняясь лбом к теплой шее Грибка. Бедная птичка.
Снег покрывает мои сапоги на меху, когда я поворачиваюсь, сердце необъяснимо тяжелое. Снег — свежий, белый и чистый, сверкающий в слабом зимнем солнце — покрывает все, сугробами нависая на каждой ветке.
Была ли я когда-нибудь такой? Свежей? Чистой?
Может, это и не стоит того — этот квест по поиску лекарства, время, которое я проведу с другим человеком, который так явно меня презирает. Может, я заслуживаю этого — и проклятия, и его ненависти. Может, мне стоит сдаться, всерьез запить и упиваться жалостью к себе, пока проклятие не укоренится по-настоящему.
«Я хочу, чтобы ты летала, маленькая птичка».
Моя мать не хотела бы, чтобы я сдавалась. Моя семья хотела бы, чтобы я жила.
— Сомневаешься?
Я вздрагиваю, осознавая, что Меч внимательно за мной наблюдает, его мускулистые руки напрягаются, когда он скрещивает их на груди.
Странно, как вопрос выбивает меня из моего мрачного забытья.
— Если я о себе не позабочусь, никто другой не позаботится. — Это не настоящий ответ, и от того, чтобы произнести это вслух, я чувствую себя неописуемо маленькой. Никто другой не позаботится.
Я, может, и присягнула богине хаоса и лжи, но это самая большая правда моего существования.
Долгое время я была единственной, кому действительно было до меня дело. Я слишком упряма, чтобы сдаваться сейчас.
  
Я вдыхаю ледяной воздух, такой холодный, что кусает легкие, плечи вздымаются.
Меч вскидывает одну темную бровь, суровую по сравнению с его серебристо-белыми волосами. Он не комментирует это, не удостаивает даже одним из своих хмыканий в ответ.