Лошадки Тарквинии

Больше они не сказали ни слова. Очень скоро они подошли к остальным. Жак казался спокойным, почти умиротворенным. Он курил, лежа рядом с Люди. В долине темнело. Было свежее. Это был единственный час, когда в сумерках после купания казалось, что жизнь возвращается. Сара легла между Люди и Дианой, растянувшейся на песке с сигаретой в руках. Жан сел чуть в стороне, возле Люди. Люди с Джиной опять обсуждали поездку в Америку. Джина по-прежнему не хотела никуда ехать. Она не хотела вообще ничего, только жить в своем доме и чтобы никто ее не трогал. Люди бушевал. Жаку, казалось, не было дела. А Диане наоборот.
  
— А я считаю, что каждый волен делать то, что ему хочется, — сказала она.
Никто не спорил, даже Джина ничего не сказала. Возникла пауза, потом Диана продолжила, как будто припоминая.
— Что ты вчера говорил? Что негр учится у белого с большим успехом, чем белый у негра?
— Да, — ответил Люди, — ну, можно сказать и так… А чего вдруг?
Диана была рассержена, но умело это скрывала.
— Ничего, просто вспомнила и все.
— Так это же не всерьез, — ласково сказал Жак, улыбнувшись Диане, — ты же прекрасно знаешь, Люди просто сморозил глупость, он имел в виду совершенно другое.
— Кто знает? — воскликнула Джина. — Кто знает, что он имел в виду?
Люди расхохотался и завопил.
— Когда я говорю что-то, что тебе не по нраву, — кричал он Жаку, — ты заявляешь, что я говорю, не подумав, и на самом деле так не считаю.
— Это настолько глупо, что ты просто не мог сказать это специально.
— А что, если мне нравится быть глупым, — по-прежнему хохоча, вопил Люди, — что, если это диалектика у меня такая, спор внутреннего хозяина и раба?
— Что ж, пусть все идет своим чередом, — медленно проговорил Жак, он погрустнел, — не будем обращать на это внимания. Пусть тогда тот, кто должен взбунтоваться, бунтует в свой срок.
Сара легла возле Люди. Жан, сходивший поднять якорь у катера, вновь устроился подле Джины.
— Однако, — продолжила Диана, — ни в коем случае нельзя забывать, что освобождение всегда влечет за собой притеснение.
Жак никак не отреагировал. Он демонстративно избегал разговора с Дианой. Теперь он думал лишь о Люди, а вовсе не о своей участи, решавшейся в эти дни. Так Жак был устроен.
— Диалектика Люди просто прекрасна, — сказал он, смеясь при виде того, как Люди смущенно чешет затылок.
— Я всего лишь хотел сказать, — пояснил Люди, — что наше ужасное время таит в себе незаменимые ценности, вот и все. Разумеется, мир менять надо. Но, конечно же, мне по-прежнему будет нравиться говорить, что менять его вовсе не следует. Такой уж я человек.
— Что ж, мы согласны, — воскликнул Жак.
— Даже, если бы вы не были согласны, — сказала Диана, — согласиться пришлось бы, мысли Люди тебе известны гораздо лучше, чем ему самому.
— Я знал, — сказал Жак, чеканивший каждое слово, — что Люди подобных вещей думать не мог.
— У меня голова кругом от твоей проницательности, — сказала Диана. — А какая глубина…
— Нет. Я делаю что могу, чтобы понять людей.
— Теперь, когда они согласились и все стало ясно, — сказала Сара, — вероятно, можно поговорить о чем-то другом.
— Да что с вами со всеми сегодня? — спросил Люди.
— Ничего особенного.
— Я лично иду домой, — воскликнула Джина. — Эти разговоры мне надоели, к тому же я должна до темноты проведать стариков.
— Скажи, когда мы сможем поговорить о поездке, — сказал Люди.
— На том свете, не раньше. Тебе нравится буянить, выяснять отношения, спорить. А кто-то просто не хочет! Какие еще тут претензии?
Подняв руки, Люди вскочил, затем опустил их и, застонав, сел на прежнее место. Джина встала и пошла прочь, затем вернулась, словно ее осенило. Подойдя к Жану, она в гневе спросила:
— Вы-то, небось, Америку знаете?
— Знаю.
— Тогда чего вы ждете, скажите ему, что он найдет там любых женщин, каких только захочет! И даже таких, которых он не захочет! Скажите!
— Дело не в этом, но, если вы так хотите, могу сказать.
Джина запнулась, потом быстро взялась за свое. Никто уже не смеялся.
— Что ж, говорю. В Америке, как и везде, он найдет любых женщин, каких только захочет. — Жан помедлил. — Нужно лишь захотеть.
— Вот так, — сказала Джина Люди. Ее трясло.
Люди вновь поднялся, крича во весь голос. Он встал напротив Джины.
— А что, если мне нужна ты, что, если хочу я тебя, идиотка несчастная!
Джина со злорадством расхохоталась.
— А что, если мне обрыдло жить с мужиком, который день ото дня только молодеет? У которого, что ни день, в башке новые бредни?
Люди снова сел, спокойно проговорив в сторону:
— Видите, хотеть путешествовать для этой женщины означает быть сумасбродом.
— Вот дерьмо! Все, я пошла!
Она удалилась. Диана тихо напевала. Жак казался очень усталым.
— Я извиняюсь, — сказал Люди.
— Да ничего страшного, — ласково сказал Жак. — С парами всегда тяжело.
— Хочу вернуться вместе с тобой, — сказал Люди. Он был расстроен. Взял Жака под руку.
— Я возвращаюсь на катере, — заявил ребенок.
— А я вот не знаю, — сказала Диана, глядя на Сару.
Сара настаивала, чтобы дождаться парома. Люди, Жак и Диана поехали обратно на катере вместе с Жаном. Сара попросила взять ребенка. Уходя, она слышала, как Люди сказал:
— У нее день тоже не задался.
Жак не ответил.
Она пришла в отель позже, чем остальные. Жан уже поднялся в номер. Катер он пришвартовал у маленькой пристани.
— Можем идти без него, — сказала Диана, — он сказал, что в горы не хочет, ему надоело. Я его понимаю.
Никто не ответил. Сара поручила малыша домработнице, ждавшей их под навесом. Почти сразу все отправились в путь, даже не выпив кампари. Будто следуя обязательствам, от которых не могли уклониться.
Люди и Джина все еще друг на друга сердились из- за поездки в Америку, о которой говорили, пока возвращались к отелю. Джина, как всегда, шла одна, опередив остальных. За ней шел Жак. Диана следовала за Сарой. Такая же обеспокоенная и печальная, как на пляже. В горах было почти темно. Лишь на западе виднелся еще синеватый свет. Здесь ветер на жару никак не влиял. Жара поднималась от сгоревшей земли и растений. По-прежнему пахло гарью и цинерариями, но глаза больше не обжигало. Вдали по-прежнему потрескивал пожар. Временами в огонь падали шишки, они взрывались, будто снаряды.
— Уж не знаю с чего, — произнес Люди, — но мне хочется, чтобы эта гора вся сгорела!
Бакалейщик принес штормовую лампу и два одеяла. Он опасался, что ночью пойдет дождь. Он разговаривал с молодым кюре, сидевшим между старухой и мыльным ящиком. Кюре обращался к старухе с монотонной речью. Он не слушал, о чем говорит бакалейщик. Старуха слушала кюре с интересом. Бакалейщик еще не зажег лампу, и они говорили в тусклом свете, отраженном от белых развалин. Люди и Джина кратко поприветствовали кюре. Они были знакомы. Кюре пришел из деревни на равнине.
— Здравствуй, Альфонс! — воскликнула Джина.
— Здравствуй! — ответил кюре. Казалось, появление компании его раздосадовало. Но он мужественно продолжил свои рассуждения.
— Вас же не просят свидетельствовать пред ликом Всевышнего. Это пустая формальность. Просто бумага, угодная Господу. Надо подписать. Дева Мария на вашем месте подписала бы.
Старуха слушала. Старик смотрел на нее.
— Она подпишет, — тихо проговорил он.
— Его прислал начальник таможни, — пояснил бакалейщик.
— Это мой долг пред всеми, кто оказался в затруднительных обстоятельствах, — сказал кюре. — Долг пред моими агнцами. Никто меня не посылал. Я пришел, потому что таков мой долг.
— Он окропил ящик, — пояснил бакалейщик, затем повернулся к кюре, — я знаю тебя лет двадцать, мне- то можешь сказать, тебя прислал начальник таможни?
  
Таможенники слушали, помятые, одуревшие от жары, которую терпели с полудня в полном обмундировании.
— А что вам даст, ежели узнаете? — спросил один.