Виновница судьбы

— Мааам, — Эмили толкала меня, её ладошка была тёплой и мягкой на коже; я почувствовала, как по щеке бежит маленькая дорожка слезы, солёная и горячая. — Ты чего? — поспешно утерев рукой влагу, я улыбнулась ей, но улыбка вышла дрожащей.
— Всё хорошо, тигрёнок, — но дочь подняла бровь, показывая, что не поверила мне, её глазки сузились в детском недоверии, трогая меня до глубины души. — Честно, — сказала я и обняла её крепко, чувствуя тепло её маленького тела сквозь ткань одежды, аромат детского шампуня с яблоком, смешанный с мукой от теста, который витал вокруг нас, как напоминание о нашей совместной готовке.
  
— Тётя Стелла придёт? — спросила она, выкладывая аккуратно печенье на противень.
— Она уехала с мужем в горы, поэтому в этом году мы вдвоём, — забрав у дочери форму, я поставила её в духовку, где жар уже начинал распространять аромат ванили и сахара, с лёгким шипением нагревающихся стенок. — Так, ну осталось подождать.
— А может, мы тогда позовём папу? — этот вопрос меня поставил в ступор, брови поползли вверх, сердце ёкнуло, как от внезапного порыва ветра.
— Мы с тобой уже об этом разговаривали, Эмили, что у папы своя жизнь и свои планы, — тон вышел немного строгий, от чего я даже поджала губы, чувствуя горечь на языке от этих слов.
— С вами сложно, — она резко сняла фартук, ткань шуршнула, и бросила его на кухонный стол с громким хлопком, поспешно убежав в свою комнату, её шаги эхом отдавались по коридору, полному детской обиды.
— Только не хлопай двер... — но Эмили громко ею хлопнула, звук ударил по ушам, как выстрел, вибрируя в воздухе и оставляя тишину, наполненную моей виной.
Я тяжело вздохнула, попутно убирая всё на кухне, что осталось от готовки: мука осыпалась с столешницы шелестящим дождём, а губка скользила по поверхности с влажным чмоканьем, смывая следы нашего веселья.
"Мне тоже сложно, очень", — прошептала в мыслях, села на стул — дерево скрипнуло под весом, — и облокотилась головой в руки, я закрыла глаза, чувствуя прохладу ладоней на лбу.
— Я так себя чувствую виноватой во всём, мне так хочется порой загнать себя в угол и чтобы меня никто не замечал, — шептала себе под нос, слёзы стекали на лакированный деревянный стол, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки, которые холодили кожу.
Постаралась успокоиться, сделала глубокий вдох и выдох — воздух входил в лёгкие с лёгким свистом, — вытерла слёзы с покрасневших щёк, чувствуя, как кожа горит, и продолжила дальше суматоху на кухне, только уже одна. Вспыльчивость дочери очень напоминала Дэвида и меня — она собрала самые "лучшие" качества, и от этого сердце ныло ещё сильнее.
Печенье было готово: золотистые, хрустящие края потрескивали при остывании, аромат имбиря и корицы густо висел в воздухе, лежали уже аккуратно на тарелке, рождественский ужин доготавливался — бульон в кастрюле тихо бурлил, пар поднимался тёплыми облачками. Достав всё ту же недопитую бутылку вина из холодильника — холод стекла обжёг пальцы, — налила себе в стакан чуть больше, чем положено, жидкость плеснула с лёгким бульканьем. Сделав глоток — терпкий, фруктовый вкус растёкся по языку, согревая горло, — я направилась в комнату к дочери.
Прежде чем войти, я тихо постучалась — костяшки пальцев коснулись дерева с мягким стуком: — Тигрёнок, прости меня, — закусила губу от воспоминания, что грубо ответила ей.
Она открыла дверь — петли скрипнули тихо, — Эмили стояла передо мной в кигуруми Стича, который ей подарил отец: мягкая ткань с синими ушками шуршала при движении, её глаза слегка блестели от недавних слёз, она тоже плакала, и от этого стало ещё больнее, как нож в сердце.
Я присела на корточки — колени хрустнули, пол холодил ноги, — чтобы поровняться с ней и расставила руки, указывая, что готова обниматься; девочка сначала просто стояла, её дыхание было прерывистым, но всё же прильнула ко мне, так крепко обняла, что я забыла, как дышать — её ручки сжали шею, тепло тела проникло сквозь ткань, и слёзы снова подступили, но теперь от облегчения и любви.
— У нас такие печенья красивые получились, — шептала я, стараясь отвлечь разговор, чувствуя аромат свежей выпечки — который ещё витал в воздухе, обволакивая нас уютом, как мягкий плед.
Дочка отстранилась, чтобы посмотреть на меня, её маленькие ручки взяли меня за лицо — ладошки были тёплыми: — Я тебя люблю, — от её слов я заулыбалась, сердце сжалось от нежности.
— И я тебя, моя прекрасная, — голубые глаза её заблестели.
— Бабушка звонила, она хочет видеть нас завтра на обеде, — произнесла она тихо, упоминание родителей Дэвида и Кристиана скрутило мне живот узлом, как внезапный спазм, заставив дыхание сбиться.
— Что ты ответила? — я смотрела на неё серьёзно, чувствуя, как ладони вспотели от напряжения.
— Ответила, что хорошо, — Эмили хитро улыбнулась, она знала, что у нас отношения не самые лучшие, как ребёнок чувствовала это напряжение — густое, как невидимый дым в воздухе, — и что у неё за мысли были, только одному богу известно.
— Эмили, — она прикрыла мне рот своей тёплой и мягкой рукой, ладошка пахла сахаром от печенья.
— Мам, бабушка мне не чужой человек, тем более она приготовила мне подарок, — я только вдохнула, эта девочка, когда вырастет, своей хитростью добьётся многого.
Наш вечер прошёл тихо: мы поужинали — вилки звякали по тарелкам, пар от горячих блюд поднимался лёгкими облачками, с ароматом сыра и специй; Эмили поставила на маленький столик под ёлкой тарелку с печеньем — хрустящим, золотистым на вид — и стакан молока, жидкость слегка плеснула, когда она поставила его.
— Надеюсь, тебе понравится наша выпечка, дорогой Санта, — сказала дочка и убежала к себе в комнату, чтобы быстрее уснуть.
Я налила ещё бокал — вино плеснуло с тихим бульканьем, — и ушла к себе в комнату, мне нужно было время, чтобы дочь уснула, тогда я могла бы положить все подарки под ёлку и съесть печенье —как будто это был Санта.
Закрыла на замок свою дверь — ключ щёлкнул металлически, — закрыла окна шторами — отрезая свет уличных фонарей, — и включила расслабляющую музыку — мягкие мелодии с лёгким гитарным перебором, которые обволакивали комнату, как дым. Моё тело чувствовало напряжение — мышцы ныли от усталости дня, кожа покалывала от желания, мне хотелось тепла и любви, которые так давно не ощущала. «Я не чувствовала мужчину уже два года», усмехнулась от той интрижки — воспоминание о ней оставило горький привкус, ведь пыталась ею заглушить чувства. Но когда дело дошло до секса, разочаровалась полностью: я не испытала ничего, этот парень ласкал всяко-разно — его руки скользили по коже, горячие и настойчивые, он наслаждался мной, его дыхание обжигало шею. От меня исходили только симуляции — стоны, которые звучали фальшиво в моих ушах, хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось, и мы прекратили наши встречи. Так странно это всё: я испытывала вроде бы влечение, но в итоге это был обман самой себя, пустота внутри, как после холодного душа.
Я легла на кровать — простыни прохладные и гладкие под спиной, — попивая вино, его вкус разливался по языку фруктовой свежестью, согревая горло. Моё тело хотело ласк — кожа покрылась мурашками от предвкушения. Поставив бокал на тумбу рядом с кроватью — стекло звякнуло тихо, — я провела рукой сначала по шее, закрывая глаза, пальцы скользнули по коже, оставляя след тепла. Вторая рука коснулась груди в халате — ткань шуршнула, соски от прикосновения начали вставать, твердея под ладонью, посылая волны удовольствия вниз живота. С моих губ слетело тёплое дыхание, оно было прерывистым, как от лёгкого бега, спускаясь правой рукой чуть ниже к трусикам — кружево гладкое и тонкое на ощупь, — я немного остановилась, размышляя, точно ли стоит себя ублажать, но тело показало, что «да»: сладко потянуло внизу, тепло разливалось между бёдер. Мои ласки для самой себя стали очень редкими — все мысли всегда занимали дочерью или же работой, порой не хватало просто сил, но именно сейчас мне уже не терпелось, тело требовало разрядки.