Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Пока я размышляла, в голове собирались обрывки подслушанных случайно диалогов, брошенных вскользь фраз о княгине Хованской. Прогрессивные взгляды: женское образование, использование для меня наркоза-эфира, журналы из Франции с последними новинками, и речь вовсе не о моде. Незашуганные дети, на которых я обратила внимание еще в первый свой визит. Отсутствие снобизма, порой присущего высшему обществу. Все же кто я, а кто она — светлейшая княгиня, отмеченная наградами из рук Императрицы.
  
И, тем не менее, она общается со мной на равных, размещает в своем особняке, хотя рана не опасна. Хлопочет о докторе...
Надавив, я помассировала виски, почувствовала, что начинаю тонуть в запутанных мыслях.
Следовало отделить важное от неважного. Женские курсы — это важно. Зинаида, взявшаяся за револьвер — тоже. И мое невольное в этом участие, я ведь так и не донесла на глупую девчонку. Тогда мне казалось, я поступаю мудро, но сейчас... Как говорится: знал бы, где упаду, подстелил соломки.
Задним умом мы все хороши. Я решила не губить девчонку, и вот как она мне отплатила. А донеси я на нее, что тогда? Выстрелы бы не прозвучали? Или на место Зинаиды стал бы другой? Другая?..
С трудом я поднялась и подошла к окну, прислонилась виском к раме, выглядывая наружу. Неужели я такая дура и так жестоко в ней ошиблась? Прикрыв глаза, воскресила в памяти первые несколько занятий. Да, Зинаида отличалась от остальных девушек, но мне казалось, в ее глазах горел тот же огонек любопытства. То же желание узнать новое. Пусть и бросив обществу вызов — а что поделать, раз к женскому образованию сложилось предвзятое отношение.
Все мы бросали вызовы, в большей или меньшей степени.
Но револьвер? Стрельба? В аудитории, где находились девушки, с которыми она училась?
Могла ли я быть настолько слепой, что совсем не разглядела в Зинаиде эту червоточинку?
За грудью болело сильнее, чем рана в плече, и, приложив ладонь, я растерла место и вздохнула.
Быть может, дело во мне, и я сужу всех по себе, а у Зинаиды и впрямь отсутствовало благоразумие, она взялась за револьвер без малейших сожалений и практически пустила под откос начинание, к которому приложили руку многие достойные люди.
Вздохнув, я, пошатываясь, дошла до кровати и забралась под одеяло, испытывая огромное желание зарыться в него с головой. Даже вчерашний разговор с Ростопчиным был легче, чем этот безрадостный день. Стоило подумать о Тайном советнике, и по телу прошла горячая волна, а в голове зазвучал его грудной, бархатный голос: «Мои чувства. К вам».
По рукам россыпью разбежалась мурашки. Грудь защемило от несбыточного. Его принципы и идеалы, мои тайны — не стоит даже начинать перечислять. Вместе нам не быть, а чувства можно запереть и повесить сверху амбарный замок.
Столько всего происходит, а я мечтаю о мужчине.
Идиотка!
Разозлившись на себя, я потянулась к высокой стопке карточек и писем, которые так и не удосужилась открыть. Буду читать до самого вечера. А завтра нужно поговорить с княгиней Хованской и вовсе не о моих безумных теориях. Пора прекращать злоупотреблять ее гостеприимством и возвращаться в квартиру. Как там Миша и Настасья?..
Однако вечером Варвара Алексеевна сама вошла в мою спальню. В руках она сжимала тот бумажный самолетик.
— Наверное, вы хотите поговорить со мной, Ольга Павловна?..
На лице у меня, вероятно, отразилось замешательство, потому что княгиня Хованская прошла в спальню и плотно закрыла за собой дверь.
— Оля рассказала, что вы побледнели, словно призрака увидели, — она повертела в руках самолетик. — И дар речи потеряли, когда услышали, как его называют. Это должен был быть наш секрет, но с детьми трудно сохранить что-либо втайне. С мужьями как-то проще, — она дернула уголком губ.
Я, наконец, сглотнула и отмерла. Сердце бешено колотилось где-то в горле, оглушая стуком. Не представляю даже, как я выглядела в ту секунду, насколько широко распахнула глаза, смотря на княгиню.
Ее дочка права, — мелькнула дурацкая мысль. Я, действительно, увидела призрака.
— Еще я как-то слышала, как вы назвали сведения информацией, — она вздохнула и улыбнулась, и удобно разместилась в кресле напротив постели. — Спрашивали о людях и событиях, которые здесь не случились. Но случились там...
Я облизала языком пересохшие губы и нашла силы посмотреть ей в глаза.
— Вы... вы тоже... здесь оказались?
Вопрос прозвучал, и я замерла в ожидании ответа. Столько чувств смешалось внутри. И страх, и надежда, и трепет, и неверие, и робкая радость... Меня бросало то в жар, то в холод, я ведь впервые решила настолько довериться человеку здесь. Так обнажиться...
— Да, — и Варвара Алексеевна не стала тянуть с ответом.
Коротко кивнула и на мгновение опустила голову, чтобы, подобно мне, справиться с нахлынувшими эмоциями.
— Боже мой! — вырвалось невольно, и я поспешно закрыла обеими руками рот, смотря на нее во все глаза. — Боже мой...
Дальше... что было дальше, трудно описать. Представьте путника в пустыне, который после недель, месяцев, лет одиноких скитаний набрел вдруг на оазис?.. Или путешественника вдали от дома, который давно не видел Родины, не чувствовал знакомых с детства запахов, не слышал родную речь — и он сталкивается с соотечественником? С тем, с кем сможет разделить воспоминания, общие корни, один на двоих культурный код?
Вот, что чувствовала я. Душа ликовала, всё внутри пело. На считаные мгновения забылись все проблемы, отступили горести, улеглись тревоги. Я неловко протянула руку, даже не став задумываться, имею ли я право, и Варвара пересела на кровать и крепко обняла меня в ответ. Я сжала так сильно, как могла, наплевав на боль в плече. Из глаз брызнули слезы, и я сморгнула их.
Мы стискивали друг друга, как сестры после разлуки длиною в жизнь. Как если бы искали годы и вот, наконец, нашли.
— Не могу поверить… не могу поверить... — всхлипывала я, и Варвара вторила.
— И я...
Судя по голосу, она тоже плакала, и немудрено. Ведь в груди у меня еще три года образовалась дыра, которую ничем нельзя было заполнить. В ней обитала тоска по прежней жизни, тоска по миру, который я покинула, тоска по тому, что так и не сбылось. И вот сегодня эта дыра как будто стала меньше.
Поддавшись чувствам, мы успокоились не сразу, а когда очнулись, я обнаружила, что Варвара по-прежнему сжимала мою руку. Она тайком утирала слезы.
— Прикажу повару до конца жизни готовить для Олюшки любимый десерт. Если бы не ее са-мо-лет... — вторя детям, она произнесла это слово по слогам.
Я засмеялась. На душе было легко.
— Как вы... как ты?.. — я замолчала на середине вопроса, не зная, как сформулировать.
Но Варвара поняла без слов.
— Об этом мы поговорим после. Давай сперва, как ты.
Я посмотрела ей в глаза, набрала в грудь побольше воздуха и разом поведала обо всем. С той самой минуты, как открыла глаза в лечебнице с пробитой головой. И до секунды, когда Варвара, войдя в спальню этим вечером, вновь переменила мою жизнь на сто восемьдесят градусов.
— Знаешь, — она выслушала меня, не перебивая, и задумчиво произнесла, когда я замолчала и выдохлась, — я тоже в этом мире очнулась с пробитой головой. Только не в лечебнице, а в доме моего теперешнего отца...
— Ох!
— А откуда ты? Из какого города? Какой был год, век? — мы принялись засыпать друг друга вопросами, стремясь узнать, обсудить все, найти точки соприкосновения.
Выяснилось, что исчезли мы в один год, а больше ничего сходного и не было. Разные жизни, разные судьбы.
Но теперь я смотрела на женщину перед собой и чувствовала себя так, словно обрела сестру.
  
— Я думала, что схожу с ума, — поделилась я, когда иссякли первые вопросы и восторги.
— Я тоже, — согласно усмехнулась Варвара.
Называть ее привычным именем было проще. Лучше не использовать второе, настоящее, чтобы не ошибиться ненароком. Все же то, что мы нашлись, не означало, что когда-либо сумеем отправиться обратно, и жизнь продолжалась — здесь и сейчас, в этом времени, в этом мире.