Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Спокойнее мне от ее слов не сделалось. И пока в душе поднималась буря, Варвара Алексеевна проворно выскользнула из комнаты, и я услышала ее громкий голос, приглашавший Ростопчина войти. Поправив шаль на плечах здоровой рукой, я сложила ладони поверх одеяла. Подумав, спрятала их, а затем вновь показала, пока появившийся на пороге Тайный советник не прервал мои терзания.
Он застыл в дверях, словно наткнулся на невидимую стену. Я повернулась к нему — и натолкнулась на такой взгляд, что невольно задержала дыхание.
  
Трудно было представить, что замкнутый, сдержанный, холодный мужчина может так смотреть. Не на меня — в самую душу. Его взгляд обжигал. Проникал под кожу. От шеи до запястья побежали мурашки, а к щекам предательски прилила кровь. Я поспешно расправила высокий воротник ночной рубашки и натянула одеяло выше.
— Рад видеть вас в добром знании, Ольга Павловна, — грудным, глубоким голосом сказал Ростопчин и, сглотнув, наконец вошел.
Невольно отметила, что дверь он прикрыл лишь наполовину. Чтобы нельзя было сказать, что мы с ним остались наедине.
— Благодарю, — ответила я, голос чуть хрипел, но я не стала прочищать горло. Лучше уж так, чем сорваться. — Хотя, признаться, чувствую себя так, будто меня переехал экипаж.
Он усмехнулся краем губ. Но не отошел от двери, не приблизился. Стоял — руки за спиной, взгляд все такой же пристальный, но уже сдержанный. Волнами от Ростопчина исходило напряжение, оно ощущалось в воздухе, которого резко стало не хватать. Я чувствовала его кожей.
— Вы напугали меня, — сказал, наконец.
Словно признание вырвалось само, непрошеное, неожиданное и для него.
Я отвела взгляд. Стало очень, очень неловко.
Ростопчин же сделал шаг. Отодвинул стул подальше от кровати и опустился на него. В руках он сжимал перчатки. Все это время в спальне разливалось молчание. Тягучее, как мед, и горькое, как полынь.
Я хотела спросить, но не находила слов. И заговаривать почему-то было боязно. Я чувствовала нутром, что Тайный советник приехал не для рядового светского визита.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он, словно желал украсть еще немного ни к чему не обязывающей беседы.
Я была только рада поддержать игру.
— Довольно сносно. Мне повезло с раной, вы, быть может, слышали? Пуля не задела кость.
Ростопчин дернулся, словно его ударили. Скривил губы и покачал головой.
— Вам не повезло. У вас вообще не должно быть раны, а теперь останется шрам, — горячо и поспешно вымолвил он.
Сердце, которое и так выплясывало за ребрами чечетку, забилось еще быстрее.
Он переживал! Он искренне переживал за меня.
— Вы расскажете мне правду? — попросила я. — Варвара Алексеевна молчит, не отвечает на вопросы.
— И правильно делает, — сурово обрубил он, и я осеклась.
Но лишь на мгновение. Впрочем, заговорить вновь Ростопчин не дал. Вскинул ладонь и бросил на меня жадный, горячий взгляд.
— Я приехал поговорить, Ольга Павловна. Давно должен был, но никак не мог собраться с силами. А нынче, когда вас задело... понял, что дольше тянуть не могу.
Я замерла, словно вкопанная, и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Кажется, я даже не моргала, вся обратившись вслух. И он тоже смотрел на меня... смотрел так, как не подобало мужчине смотреть на незнакомую женщину.
Только вот я не была для него незнакомой. И уже тем более не была безразлична.
— В первую нашу встречу вы показались мне знакомы, — заговорил Ростопчин, и сердце, оборвавшись, рухнуло в пятки. — И лишь спустя несколько недель я понял почему. Понял, что встреча в стенах университета не была первой.
Я стиснула одеяло так крепко, что раненое плечо прострелило болью. Но даже она не помешала еще сильнее сжать кулаки.
— Три года тому, полицейское управление уездного городка N, — глухо произнес он и перевел взгляд на руки, позволив мне выдохнуть.
Напряжение сковало грудь так, что я могла делать лишь частые, неглубокие вдохи. Подобно выброшенной на берег рыбе.
— И потерявшая память барышня, за которую я попросил начальника управления, когда моя личность стала известна.
Чтобы не смотреть на Ростопчина, я взглянула на стену. Лучи закатного солнца из золотых превратились в алые. Багряными всполохами теперь они скользили по стене и вензелям на обоях, и больше не казались ни теплыми, ни мягкими.
— Вы сильно изменились за три года. Похорошели. Расцвели. Превратились в красавицу, — коротко, через силу рубил он, и комплименты звучали как проклятья.
Я поежилась и запахнула на груди шаль. Надрыв в его голосе заставлял меня вздрагивать едва заметно при каждом слове.
— И великолепную лгунью, — припечатал он и вскинул горящий взгляд, который я смогла выдержать. — Неудивительно, что я не сразу узнал вас. Впрочем... я тоже лжец. Я не хотел узнавать вас.
— Почему? — прокаркала я, почувствовав, что сейчас Ростопчин затронул что-то по-настоящему важное.
Дернув щекой, он стыло усмехнулся.
И, не ответив, заговорил о другом.
— Я должен был на вас донести. Я присягал на верность Государю, я имею чин Тайного советника, я — дворянин, а вы обманом получили должность... да еще какую, — и вновь его губы скривила невеселая усмешка. — Но я не донес. Не смог, пусть и раздумывал над этим.
Его лицо исказила настоящая мука.
— А потом вы упомянули миллиметры. И отрицали, что бывали во Франции, но откуда же вы могли про них узнать?.. И два дня назад в вас стреляли. Только дураки поверят в рикошет. Я стоял рядом с вами. Пуля не могла отрикошетить, потому что не было, от чего. Кто вы такая? На самом деле? Шпионка? А я, выходит, предатель?
Я не могла говорить, потому что боялась, что стоит открыть рот, и прорвутся рыдания, и потому отчаянно замотала головой.
— Тогда кто?..
Я плотно сжала губы. Какая-то часть меня — глупая, наивная — отчаянно желала довериться Ростопчину. Рассказать правду, хотя бы частично. Как я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой. Именно так началась моя история в этом мире.
Но одновременно все внутри вопило, кричало об опасности. Я разучилась доверять. Доверять мужчинам — тем более. И пусть сердце разрывалось на куски, пусть внутри все скручивалось в тугой, болезненный узел, пусть я больше всего на свете хотела услышать от Тайного советника признание, почему же он никому не доложил о своих подозрениях, я продолжала молчать.
— Я не сделала ничего дурного, — с трудом прошептала я. — Ни на кого не доносила. Ни в чьих сговорах не участвовала.
Договорив, я посмотрела ему в глаза. Выходило, это он направлял запросы в городок N? Когда, наконец, признался себе, что узнал меня?.. По срокам сходилось, как раз вскоре после глупой оговорки про миллиметры.
Вот так одно слово буквально разделило жизнь на две части.
— Вы не верите? — спросила, потому что Ростопчин молчал.
Княгиня Хованская сказала, он вынес меня из аудитории на руках...
— Я хочу вам верить. Но не могу судить непредвзято, а значит, не могу верить сам себе.
— И что же мешает вам судить непредвзято? — спросила, затаив дыхание.
Ростопчин хмыкнул и скривил губы. Он нервно провел рукой по лацкану сюртука, будто хотел расправить складку — или скрыть, что сжимает пальцы до побелевших костяшек. Он не ответил сразу. И не смотрел на меня — упрямо, болезненно избегал взгляда.
А потом, после долгой паузы, выдохнул.
— Мои чувства.
Эти два слова врезались под ребра как клин. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться.
— К вам.
Казалось, он не говорил, а наносил удары.
Самому себе.
Меня будто окатило кипятком. Все внутри сжалось, в груди кольнуло, и пальцы дрогнули на покрывале. Но я так и не отвела взгляда. Продолжала смотреть на Тайного советника, а в голове набатом звучало его признание. А он сидел все так же — напряженный, прямой. Губы были плотно сжаты, на скулах ходили желваки.
  
— Я не просил этого, — сказал Александр Николаевич глухо. — И не искал. Но когда понял — было уже поздно.