Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

— А с чего бы вам? — я усмехнулась и посмотрела ему в глаза. — Вы ведь меня совсем не знаете.
Ростопчин выдержал мой взгляд и, помедлив, кивнул.
— Вы правы, Ольга Павловна, — согласился он. — Я вас совсем не знаю.
Его голос звучал странно. В нем слышался намек на нечто большее, чем то, о чем мы вели беседу. Словно он отвечал не мне, а каким-то своим мыслям. Даже когда он смотрел на меня, его взгляд блуждал по лицу, перескакивал с одного на другое. Тайный советник казался задумчивым и погруженным в себя даже сильнее, чем обычно.
  
Мы вышли в холл, и неожиданно Ростопчин перехватил у подоспевшего лакея накидку и сам помог мне ее надеть. Затем спросил.
— Как вы поедете? Я могу приказать запрячь коляску матери.
— О, ни в коем случае, — поспешно отозвалась я. — Возьму извозчика.
— Нынче уже поздно, вы никого не поймаете, а ближайшая биржа* неблизко, — настаивал он и, кажется, злился. — Я вас провожу.
— Я вполне способна дойти до биржи одна.
— Ничуть не умаляю ваших способностей, но не могли бы вы, Ольга Павловна, перестать упрямиться и принять помощь? — Ростопчин насмешливо на меня посмотрел, но вот резко очерченная линия подбородка и скул подсказала мне, что ему сейчас было не до смеха.
Его превосходительство действительно злился.
— Александр Николаевич, а матушке вашей что передать?.. — растерянно позвал его лакей, когда мы вдвоем пересекли холл и подошли к дверям.
— Ничего не передавай, — Ростопчин пожал плечами, а мне стало жаль несчастного лакея, ведь теперь ему предстояло объяснение с мадам.
Кажется, на моем лице отразилось что-то, потому что Тайный советник счел нужным пояснить.
— Мы не ладим.
— Я заметила, — не удержалась я от маленькой шпильки и услышала в ответ скупое фырканье.
На улице, несмотря на позднее время, было не холодно. Наконец улегся колючий, северный ветер, и в воздухе запахло весной. Мы неспешно шагали по узкой дорожке, вымощенной булыжниками, и вынужденно держались друг к другу поближе.
— А ваши родители?
— Давно покинули этот мир, — ложь привычно отскочила от зубов.
— Как и мой отец, — сказал и прибавил, подумав. — Мне тогда исполнилось семнадцать.
Я быстро сложила в уме два и два: говорили, он съехал от матери в восемнадцать. А это далеко не рядовой случай по меркам времени и его статуса. Отчие стены покидали обычно дочери, выходя замуж, а сыновья, тем более старшие, жили в особняках или усадьбах, которые являлись их наследством...
— А с ним вы ладили?
Сначала я задала вопрос и лишь после подумала. Нет, я не волновалась, что лезу к нему в душу и бережу старую рану. Я волновалась о том, что позволяю ему коснуться моей души. Пришлось прикрыть на мгновение глаза и воскресить в памяти ту неприятную стычку в стенах университета, когда Ростопчин бросил, что я вызываю сумятицу, куда бы ни пошла.
Но вновь почувствовать знакомые злость и раздражение не получилось.
Когда это не помогло, я прибегла ко второму способу и вспомнила о дурацкой оговорке про миллиметры. Ростопчин уже подозревал меня, и его милый жест — проводить до биржи извозчиков — не должен затуманить мне разум!
— Да, — отозвался между тем он. — С отцом мы были близки. Я даже исполнил его последнюю волю и стал чиновником.
Сказано было с горечью, и я поняла, что это не то, о чем мечтал Ростопчин-юноша.
— А кем же вы хотели стать?
Теперь пришел черед Тайному советнику на меня коситься. Живая эмоция мелькнула у него на лице, и на секунду он показался уязвимым.
— Никем. Я хотел кутить и кататься по водам, — усмехнулся и прибавил нечто для меня неясное. — Но отец оказался прав. Тогда я не понял, но понял позже.
После этого разговор затих сам собой. Ростопчин вновь сделался задумчив и ушел мыслями глубоко в себя. Я же, жалея с одной стороны, с другой — порадовалась. Оборвать беседу у меня не хватило ни силы воли, ни сил, и для меня благо, если мы станем поменьше говорить и побольше молчать.
Мы вскоре дошли до биржи — мелкого пятачка на перекрестке, в центре которого скучали извозчики. Завидев нас, они заметно оживились. Их староста бросился к Ростопчину, держа в руках кепку, в которой звенели номерки. Полагалось тянуть наугад.
Какой номерок вытянешь — в ту карету и пойдешь.
— Домчим с ветерком, барин! — угодливо улыбался мужчина.
Тайный советник остановил его, резко мотнув головой, и отвел рукой от себя шапку.
— Самый лучший экипаж для моей спутницы. Доплачу тебе.
По правилам биржи так не полагалось, но сверкнувшая в пальцах Ростопчина монетка решила все. Она перекочевала в карман старосте, и улыбка у того сделалась еще шире.
— Самую роскошную каретку выберем-с, непременно, — забормотал он, осматриваясь.
— Ну, Ольга Павловна, давайте прощаться, — Тайный советник так странно на меня посмотрел, словно мы расставались навсегда.
— До завтра, Александр Николаевич, — я решила притворяться, что не поняла его намека. А еще изящно уточнить, планирует ли он вернуться, наконец, в университет.
— Боюсь, что нет.
Его ответ меня ошеломил.
— У вас срочные дела в министерстве? — спросила наугад.
— Нет, Ольга Павловна. Я попросил исключить себя из состава комиссии. Так что больше надоедать вам в Университете не стану.
— Вот как...
Я одновременно чувствовала себя шокированной и расстроенной. В животе зажглось волнение и распространилось вверх по ребрам и груди, прилило к горлу, и я сглотнула, стараясь его обуздать. Но удержать лицо не смогла, потому что Ростопчин заметил с мимолетной улыбкой.
— Я думал, вас это обрадует. На одного неприятного чиновника меньше.
— Лучше бы себя исключил князь, — я чуть натянуто пошутила, чтобы отвлечь мужчину от пристального изучения моего лица и считывания малейших реакций.
Он хмыкнул.
— Барин, карета ожидает-с, — к нам бочком-бочком подступил староста извозчиков.
Ростопчин нахмурился, словно тот пришелся не к месту.
— К сожалению, Его светлость настроен решительно и весьма определенно.
— К сожалению? — пришел мой черед усмехаться. — Давно ли вы сами, Александр Николаевич, под увеличительным стеклом изучали мои лекции и обвиняли в создании сумятицы?
— А я и нынче на том стою, — обронил тихо. — Вы внесли сумятицу.
Он посмотрел мне в глаза — лишь на один миг, но меня пробила дрожь. Тряхнуло, словно от удара током, во рту резко стало сухо, руки даже в перчатках превратились в ледышки, и хорошо, что была трость, на которую я смогла опереться! Кровь отлила от лица прямо к сердцу, которое начало биться, словно сумасшедшее. По груди растеклось горячее, обжигающее пятно — как будто лава из жерла вулкана. Я не могла отвести взгляда, и он тоже не спешил отворачиваться, хотя должен был!
Давно должен...
— Барин, карета! — умоляюще напомнил староста; Ростопчин едва заметно вздрогнул, рассерженно глянул на него, и наваждение между нами исчезло.
— Позвольте... — хрипло сказал и подал мне локоть, старательно смотря в сторону.
— Благодарю... — таким же неестественным голосом отозвалась я и вцепилась в его руку, словно в спасательный канат.
Он подвел меня к экипажу: и впрямь роскошный! Просторный, извозчик в ливрее, а в открытую дверцу я заметила бархатную обивку сидений.
— Всего доброго, Ольга Павловна, — сказал он и одним взглядом осадил кучера, который соскочил на землю, чтобы помочь мне забраться в экипаж.
Ростопчин придержал и трость, и мою руку, которую я вложила в его ладонь, пока устраивалась. Затем он взялся за дверцу, но закрыл не сразу, а застыл снаружи, словно какой-то слуга.
— Вы сообщили в Охранку о карточках, которые получили? — спросил напоследок.
  
— Н-нет, — сказала правду, потому что в голове крутились совсем другие мысли.
— Как же там, мадам Воронцова? — Ростопчин нахмурился отнюдь не притворно. — Я завтра же свяжусь с Василием Васильевичем, пусть отправит кого-нибудь к вам, раз вы сами никак не доедете.