Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

— Где твой отец?
— Так тут же, внизу, в подвале мы живем, — мгновенно отозвался он.
Я подняла взгляд на мощную, крепкую фигуру швейцара. Решение пришло в голову безотлагательно.
— Настасья, живо беги к городовому, скажи, что мужик бьет жену, скажи, что мадам Воронцова послала тебя его привести, — коротко велела я, посмотрев на оторопевшую от такого приказа кухарку.
Затем повернулась к мужчине.
  
— Степан, ступайте за мной. Миша, веди.
И мы заспешили вниз по лестнице.
  
Глава 7
 
Я впервые оказалась на цокольном этаже и была поражена царившей там сырости и грязи. И вроде я настоящая — вовсе не изнеженная барышня из XIX века, но все равно не могла поверить увиденному. Сделалось стыдно. Я хотела помочь Мише и другим детям, но никогда даже не интересовалась, как они живут. Где...
Окна на цокольном этаже были вровень с землей снаружи, и внутрь почти не проникал дневной свет. Было темно, воздух был густым, спертым, влажным. Неприятно пахло потом, алкоголем и людьми, которые давно не видели бани.
Но воротить нос было некогда, потому что из глубины раздался истошный женский крик.
— Мама! — закричал мальчишка и рванул в сторону, из которой прозвучал голос.
Я обернулась на Степана, замявшегося у лестницы. Связываться с пьяным животным он явно не горел желанием. Если бы не я, уверена, он и вовсе не отреагировал бы на крики. И не потому, что был плохим человеком. Просто... меньше знаешь — крепче спишь.
— Дам три рубля, — не раздумывая, пообещала я баснословную сумму.
Помедлив, Степан кивнул и устремился следом за Мишей. Я же огляделась, жалея, что не прихватила ничего из квартиры. Сейчас бы мне пригодилась даже скалка Настасьи.
— Мама, мама! — плачем надрывался ребенок, и побежала, решив, что и голыми руками расцарапаю мужику морду.
Но царапать было уже поздно.
Вдрызг пьяный урод сидел прямо на полу, привалившись к стене. Над ним с пудовыми кулаками стоял Степан. Судя по крови, пару раз врезать ему он успел. В метре от них лицом вниз лежала женщина, рядом с ней голосил Миша. Он тряс ее, но она не откликалась. Я осторожно присела возле них и приложила руку к ее шее, постаравшись нащупать пульс.
Его не было.
Городовой, подгоняемый Настасьей, явился довольно быстро. Оказавшись в подвале, он сперва выругался, потом, увидев, что дело серьезнее, чем он думал, затих. Особого удивления или сочувствия, впрочем, он не показывал. Велел Степану отправить человека, и вскоре в подвале появились его помощники. Бездыханное тело женщины погрузили на носилки и увезли, как увезли и мужика, который до такой степени залил глаза, что ничего не соображал.
— А это куда? — равнодушно спросил городового младший помощник.
— К нам, к беспризорникам, — еще более равнодушно отозвался тот, даже не взглянув на мальчика.
Какая-то сила толкнула меня вперед, и я встала между двумя мужчинами в серых гимнастерках и Мишей, который забился в угол и даже не плакал.
— Мальчик останется со мной, — сказала я твердо, ожидая встретить сопротивление.
— Оно вам надо? — но городовой едва посмотрел на меня и устало вздохнул. — Наиграетесь, барыня, а потом сами рады будете избавиться, — он покачал головой.
— Мальчик останется со мной, — повторила я и повернулась к сжавшемуся в жалкий комочек Мише. — Идем.
И протянула руку, в которую он не без робости и страха вложил свою грязную ладошку. Не знаю, что было написано у меня на лице, но даже Настасья помалкивала и не произнесла ни слова, пока мы поднимались по лестнице в квартиру.
— Его бы обмыть, — заикнулась она робко в прихожей.
— Вот и займись, — кивнула я, чувствуя, как в животе разрастается тошнота.
— А где же?.. — испуганно забормотала Настасья.
— В ванной. В моей, — припечатала я, и вновь она не решилась перечить.
Сжала плечо Миши и молча увела его.
Я же осталась одна. Ноги подогнулись, и я опустилась на низкий пуф прямо в прихожей, и зарылась лицом в ладони. Плечи дрожали, но глаза оставались сухими. Я не плакала, хотя увиденное еще долго будет не давать мне покоя по ночам.
— Ублюдок, больной ублюдок, — рычала я сквозь зубы, да что толку?..
Время вспять не повернуть. Мальчишка за один вечер лишился и матери, и отца. Впрочем, по нему плакать никто явно не станет.
Со стоном я поднялась и медленно побрела в спальню, и переоделась там, потому что на старой одежде остались следы из подвала. И запах.
Запах, казалось, въелся даже в кожу.
Потом мы собрались за столом на поздний ужин, и это был первый раз за долгое время, когда я не сидела за ним одна. Настасья привела свежевыкупанного, чистого ребенка. И по-прежнему очень, очень тихого. Он даже по сторонам не глазел, не спрашивал ничего. И не выказал удивления, когда уселся за стол — а я была уверена, что такой еды он не видел отродясь.
Я не давила и не настаивала. Спросила только.
— У тебя есть кто-нибудь из родни? Дяди, тетки?
— Нет, — Миша покачал головой. — Мы же приезжие...
— Хорошо. Значит, пока будешь жить здесь, а потом... Потом что-нибудь придумаем. Главное запомни: никто тебя никаким беспризорникам не отдаст. Договорились? Кивни, пожалуйста, чтобы я знала, что ты услышал.
Он поднял на меня бесконечно пронзительный взгляд и чуть склонил голову.
— Вот и славно, — я попыталась сложить в улыбке дрожащие губы. — Теперь будем жить вдвоем.
Утром я проснулась от привычных звуков, с которых начинался каждый день в доходном доме: снаружи на кого-то ругался дворник, мальчишки-разносчики гремели дровами, швейцар Степан желал жильцам доброго утра, служанки спешили в лавки, где-то ржали лошади... Настасья уже гремела на кухне посудой, но был один странный звук, который выдернул меня из постели.
Запахнув халат, я вышла из спальни и поняла, что это скрежетал таз с водой по деревянному паркету.
— Разбудил вас, барышня? Простите, — хлюпнув носом, Миша утер лицо закатанным по локоть рукавом рубахи и распрямился, прижимая к груди тряпку.
— Ты что делаешь? — спросила я, хотя все было понятно по виду.
Брючины износившихся портков также были закатаны до колена. Рядом с мальчиком стоял таз с водой, в руках он держал тряпку, а по полу тянулся мокрый след там, где он уже помыл.
— Я это... — он вновь сглотнул и опустил голову, и упавшая на лицо челка скрыла отвратительный синяк, — чтоб не сидеть без дела...
Я прищурилась, чувствуя, как в душе поднимался гнев.
— Настасья велела? — спросила я сквозь зубы.
— Н-н-нет-нет, — ощутив перемену во мне, Миша попятился и начал заикаться. — Я сам...чтоб отработать... чтоб не за так вы меня кормили... — путанно пояснил он и вновь уронил на грудь голову.
Дышать стало чуточку легче. Осторожно обходя там, где было вымыто, я подошла к нему и, помедлив, погладила по плечу.
— Ты молодец, Миша, но в следующий раз так не делай.
— Я помыл плохо? — ужаснулся и отшатнулся он. — Простите! Я… я перемою, я вот прямо сейчас начну...
— Нет-нет, ты все хорошо сделал, — я еле удержала его за плечо. — Но тебе не надо ничего... отрабатывать, — замялась я, подыскивая подходящее слово. — Я не для этого тебя вчера... пригласила у себя пожить.
Черная тень воспоминаний упала на лицо несчастного ребенка, и я в отчаянии прикусила губу.
— Послушай, — попробовала снова. — Ты будешь у меня жить просто так, хорошо? Не надо ничего мыть, мы... к нам Настасья для уборки приглашает женщину, и ей за это платят.
— Платят?.. — оторопело протянул он, видимо, посчитав это ужасным расточительством и барской блажью.
Тут бы они с Настасьей сошлись во мнениях.
  
— Неважно, — я махнула рукой, внутренне порадовавшись, что так или иначе смогла его отвлечь от горестных мыслей. — Мы с тобой так договоримся. Я сейчас должна уже уходить на работу, а ты пока почитаешь книжки, по которым мы с тобой занимались, попишешь строчки... Дождешься меня, я вернусь, и мы вечером поговорим. Хорошо?