Прочь из моей головы (СИ)

– Что верно, то верно. Вот только ему не хватало такой же брезгливости в отношении людей, – вздохнул он. 
За его словами стояло что-то такое… выстраданное. Мне честно удавалось молчать – и мучиться – практически весь путь до вокзала, где мы взяли билет на ночной экспресс до городка под названием Суон – Хорхе уверял, что так будет гораздо быстрее, чем через каверны, а уж оттуда рукой подать до резиденции Крокосмии. Вагон оказался практически пустым; лампы не горели, только на полу светились кислотно-зелёные линии, указывающие на путь эвакуации. Мы сели посередине, лицом друг к другу – доверительная атмосфера, весьма располагающая к откровенным разговорам. Я сперва держалась, поглядывая в окно и прихлёбывая латте, но кофе вскоре иссяк, а любопытство, увы, нет.
– Когда вы говорили про людей и брезгливость, вы имели в виду кого-то конкретного? – вырвался у меня вопрос.
Хорхе даже головы не повернул. Ночной пейзаж отражался в его глазах – быстрое мельтешение огней, тёплых и холодных; когда экспресс ускорялся на выезде из города, они сперва сливались в тонкую сияющую нить, скачущую, как пульс, а потом угасали, и взгляд словно бы тускнел. 
– Если перечислить каждого, то монолог займёт всю ночь, – ответил Хорхе, когда я уже отругала себя мысленно за несдержанность под аккомпанемент многозначительного молчания Йена. – Это было скверное время. Власть слишком надолго сосредоточилась в руках Роз, и многие стремились уже не к знанию, а лишь к благополучию. Лакейство процветало. Слабые становились услужливыми, а не изобретательными; сильные были ревнивы к чужим успехам. Взгляд исследователей обратился к древним практикам, в прежние века уже отброшенным и осмеянным, и суеверия процветали. Многие чародеи не считали зазорным верить в гороскопы и дурные приметы, другие пристрастились к предсказаниям, не чураясь даже откровенных проходимцев… Одна женщина получила такое предречение: «Чрево твоё породит раздор, что станет погибелью Сада. Розы увянут и почернеют; имя ему – несправедливый суд и попрание, и сонмы мёртвых будут в его руках». 
Мимо пронеслась маленькая станция, освещённая единственным фонарём.
Он ослепил на мгновение – и канул в ночь.
– Бред какой-то, – отвернулась я от окна и машинально стянула воротник пальто. 
– Бесспорно, – согласился Хорхе. – Я бы такого предсказателя вытолкал взашей. Но та чародейка, к сожалению, поверила. Это была мать Йена. 
– Ох…
Мне стало неловко, точно я заглянула в приоткрытую дверь и увидела то, что не предназначалось для моих глаз. 
«Здесь нет никакой тайны, – голос Йена мягко толкнулся в виски, как кошачья лапа. – Как нет и повода для стыда. По крайней мере, моей матери хватило сил содержать меня до определённого возраста, хотя она не упускала случая пожаловаться на дурное предсказание, испортившее ей жизнь».
– А потом? – спросила я вслух сипловато.
– Когда ему исполнилось шесть лет, та женщина оставила его у ворот Розария. Больше она не возвращалась, – откликнулся Хорхе. Веки у него были смежены; световые пятна ложились на лицо изменчивой маской. – Йен был великодушен: он отпустил её. Я уважал его выбор и потому никогда не пытался узнать, что с нею произошло потом. Долго ли она прожила, участвовала ли в той травле, которую развернули против него… была ли она среди тех, кто пришёл за его жизнью в тот день – или всё-таки устранилась от этого безумия. В Розарии к Йену сперва относились неплохо, особенно смотрители библиотеки, на которых и свалилась забота о ребёнке. Он рано научился читать, был внимателен и усидчив; чары давались ему легко. 
– Какой хороший мальчик, – невольно улыбнулась я.
«О, наставники бы с тобой поспорили», – с усмешкой возразил Йен.
– Очень славный, – согласился Хорхе охотно. – Но шалости и капризы, дозволительные для других детей, для него становились стигматами. Знаками, что предсказание правдиво. Люди ведь очень не любят ошибаться, Урсула, и ещё меньше им нравится признавать свою неправоту. И каждая испачканная рубашка, порванная книжка или драка была для них ужасным знамением и предвестием грядущего разрушения Сада. А когда он стал посещать занятия и переселился в ученический корпус, то всё усложнилось даже больше. Дети ведь подражают взрослым и с удовольствием играют в то, что видят вокруг. Подобострастие, безнаказанность сильных, поклонение Розам, приверженность суевериям и безнравственность… А Йен на свою беду уже тогда обладал странным талантом привлекать внимание. 
 
В груди у меня похолодело. Я вспомнила первый сон и череду лиц – заинтересованных, злорадных, испуганных… Ни одного сочувствующего. 
– А… – Пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. – А Флёр де ла Роз он тоже привлёк? 
«Ну как сказать, – развеселился вдруг Йен совершенно искренне. – Она зачем-то попросила меня вылизать её ботинки, а я велел сделать это жабам. Почему-то её это не устроило».
Хорхе поморщился.
– Флёр была избалованной, испорченной принцессой, которая могла вынести что угодно, только не безразличие к своей блистательной особе. Когда она переросла это, было, к сожалению, слишком поздно. Запретный Сад того времени уже изжил себя; назрела необходимость что-то изменить. Но, увы, человеческая природа такова, что объединяться людям проще всего против общего врага, надуманного или реального. А Йен… он просто удачно подвернулся. Слишком яркий, слишком заметный, – он вздохнул и вдруг посмотрел на меня, по-совиному повернув голову. – Я ведь говорил ему, Урсула, что достаточно затаиться и подождать – однажды ветер сменится. Мне довелось пережить и куда более скверные эпохи, истинно Тёмные Века. Я хорошо знал, что никакая власть не вечна, даже самые злые враги смертны, и острые углы время сглаживает, как море обкатывает осколки стекла. Но забыл только, что у людей нет никакого «потом». И Йен… он тоже чувствовал себя смертным. Он не мог ждать. 
Поезд плавно затормозил. Женщина в дальнем конце вагона суетливо сгребла сумки и ринулась к двери, едва-едва успев; мягкий голос в динамике объявил что-то музыкально и неразборчиво, из всех слов понятно было только одно – «Суон». Незнакомка за окном, обвешанная сумками, покачнулась и отъехала вместе с платформой – и только моргнув, я поняла, что двигаемся всё-таки мы. 
«Ты так и не отдохнула, – слова Йена прозвучали упрёком. – Попробуй поспать, пока есть время». 
Нет уж, обойдусь. Кто знает, когда удастся поговорить в следующий раз. 
А со снами у нас не заладилось.
– Как вы познакомились? – в упор спросила я чуть громче, чем следовало.
Хорхе улыбнулся – похоже, вспомнил что-то приятное. 
– Стечение обстоятельств. В Розарии произошёл несчастный случай со старшим наставником. Подозревали Йена, но доказать ничего не смогли, да к тому же было ещё два свидетеля, подтвердивших, что старый сластолюбец всего лишь сам проявил досадную непочтительность к чарам, опутывающим библиотеку. Но так просто оставить это чародеи, разумеется, не могли. Чтобы остаться в Розарии, Йену нужен был наставник, готовый поручиться за него. И кому-то показалось хорошей шуткой отправить вздорного мальчишку ко мне.
«Не кому-то, а Флёр, – фыркнул Йен. – Правда, она думала, что это остроумный розыгрыш: послать сладкую молодую кровь к самой сомнительной и пугающей легенде среди садовников – к вампиру, эстету и мизантропу в одном лице. А я подумал: почему бы и нет? Если не он, то кто?»
– Если не вы, то кто, – повторила я машинально и вздохнула. – Как всё это запутанно… Начинаю понимать, почему он не любит вспоминать прошлое. 
Выражение лица у Хорхе стало сложным, точно он никак не мог решить, рассмеяться или рассердиться.
– Йен просто никогда не жалел о своих поступках. И не раскаивался в чувствах, потому что долгое время у него не было вообще ничего – кроме того, что он носил в своём сердце. Только это было настоящим, и… Вы знаете, Урсула, мне всегда казалась забавной одна вещь, – внезапно сменил он тему. – До того как к власти пришли Датура, символом могущества и главной гордостью Роз был неувядающий цветок, вечная алая роза. Говорили, что создала её Флёр. Но вот что интересно: повторить свой успех она так и не смогла. Любопытно, правда?