Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

— Не помешаю?
— Сдурел что ли? Угол найдем.
— Благодарствую, Виталий Андреевич.
До Раздольного, по словам Поправко, было около ста верст. Если все пойдет по плану, дорога займет дня три, а там, как Бог даст.
К вечеру одолели верст двадцать. Солнце начало садиться за сопку, сразу потянуло холодком. Поправко придержал мерина и кивнул вперед.
— Встанем на ночь на Чикаловской заимке, при почтовой станции. Смотритель там забайкалец, еще с батей моим служил.
  
Скоро мы добрались до обычной избы-пятистенка, с пристроенной конюшней и большим навесом. У ворот торчал шест с прибитой жестяной табличкой. Раньше на ней, похоже, обозначался номер версты, теперь же видна была одна ржавчина.
Смотритель вышел на крыльцо в полушубке, накинутом на плечи. Оглядел обоз, признал Поправко и махнул рукой.
— Здорово были, Виталий, Захар, Матвей! Снова ко мне? Заводите, мест нынче на всех хватит, проезжих немного, покуда грязюка такая.
Смотрителя звали Игнат Прохорович, высокий, жилистый дядька. Я протянул ему сложенное вчетверо проходное свидетельство и бумагу на довольствие. Он пробежал глазами по строкам, вернул и усмехнулся.
— Грамотные теперь все стали. Значит, положено тебе, паря, выдать фунт хлеба, щи или кашу, ну и кипятку. Ночлег на полу в общей горнице, без постели. А ежели с тюфяком да одеялом, то уж за плату.
— Сколько встанет?
— Угол с тюфяком — гривенник. Чай с заваркой — пятак. Ежели щи салом сдобрить, то пятиалтынный. А можно яишню на сале, то двугривенный.
— Угол беру, с тюфяком и щей с салом. — Подумав сказал я, спать на холодном полу не хотелось.
— Добре, — хмыкнул Игнат Прохорович, отсчитывая сдачу. — А хлеб?
— Хлеб завтра возьму, с собой в дорогу запиши.
Он сделал отметку в потрепанной тетрадке и занялся делами. Мы перекусили быстро и почти сразу отправились на боковую. Никитины устроились у печки в общей горнице, на лавке. Рязанские артельные и возничие улеглись вместе прямо на полу, на своих зипунах и полушубках. Поправко со смотрителем уселись к самовару и тихо о чем-то заговорили. Я уснул, кажется, как только приклонил голову.
Поднялись еще затемно. Игнат Прохорович сунул мне завернутый в холстину каравай, и с первыми лучами солнца мы продолжили путь.
Низины заполнял густой туман. Лошади фыркали, колеса с хрустом ломали ледяную корку, появившуюся за ночь. Ближе к обеду сделали небольшой привал. Развели костер, Ольга Ивановна взяла дело в свои руки и сварила похлебку сразу на всех. После горячего идти стало веселее.
К ночи добрались до очередной станции, мало чем отличавшейся от прошлой. Поправко сказал, что, если все пойдет так же, завтра доберемся до Раздольного.
Продолжили путь с первыми лучами. Я уже начал привыкать к движению по тракту. Еще бы чуть теплее, вообще красота, а так утром довольно зябко.
Поправил под шинелью кобуру с французским револьвером и перехватил ремень винтовки Кропачека на плече. Лебель лежала завернутая в холстину на телеге. Та винтовка была посерьезнее, но патронов к ней после боя с пиратами оставалось мало. К Кропачеку же запас имелся, вот его и держал под рукой.
К полудню солнце поднялось, туман рассеялся, и тракт пошел через редкий дубняк по склону сопки. Поправко вдруг придержал мерина. Чуть склонился в седле, вглядываясь в колею. Потом спрыгнул на дорогу, присел на корточки. Обоз остановился без команды, а я подошел ближе и тоже посмотрел на следы.
— Медведь? — спросил я.
— Косолапый похоже, да больно здоровый, — Поправко выпрямился, оглядел сопку. — След свежий, утрешний.
Он вернулся в седло.
— Ждите тут, а я отъеду за поворот, гляну, куда след уходит. Но вы не разбредайтесь, держитесь кучно и по сторонам глядите в оба.
Поправко тронул мерина и скоро скрылся за поворотом. Рязанские мужики слезли с подвод, собравшись перекурить. Никитин помог слезть жене, чтобы та размяла ноги. Захар с Матвеем занялись лошадьми, а я отступил к телеге, прислонился спиной к мешкам и снял с плеча винтовку.
Распадок мне не нравился, но чем именно, сразу не понял. Казалось, что тишина вокруг какая-то не естественная что ли. Леса эти были чужие для меня, еще и память Добрецова проявилась, напоминая, что нужно проверить оружие.
Кропачек был заряжен и готов к бою. Я расстегнул клапан кобуры, проверил револьвер и убрал обратно, не застегивая.
В этот самый миг словно из-под земли выскочили двое в серых драных бушлатах. Видать, секрет у них тут был оборудован. В руках держали что-то вроде обрезов.
Разговаривать они не собирались. Первый выстрел шагов с десяти снес с ног Фрола, старшего из рязанских артельных и тот рухнул возле колеса.
Лошади шарахнулись, дернув подводы вперед. Захар и Матвей повисли на вожжах, громко матерясь.
Второй выстрел, похоже, предназначался мне. Видать, разбойники срисовали винтовку в руках. Я не стал его ждать, а свалился за телегу. Свинец ударил в борт, осыпав меня щепками.
Перехватив винтовку, начал подниматься, чтобы ответить, и тут встретился взглядом с третьим. Он появился невесть откуда. Ствол его берданки смотрел прямо в мою голову. Варнак, не раздумывая нажал на спуск.
Щелчок… И осечка. У меня такой проблемы не случилось. Я выжал спуск, пуля ударила его прямо в грудь. Сразу передернул затвор, выбирая следующую цель.
Двое первых уже рванули в нашу сторону. Один на ходу заряжал одноствольное ружье, у второго была двустволка, и один патрон у него похоже еще имелся в запасе.
Я еще не успел прицелиться, как из-за поворота во весь опор вылетел Поправко. Он пригнулся к шее мерина, в правой руке держа шашку, уже занесенную для удара.
Того, что был с одностволкой, он срубил с ходу. Шашка просвистела наискось, удар пришелся по спине. Варнак сделал шаг по инерции и начал заваливаться.
Второй, с двустволкой, оказался более юрким. Он отскочил на пару шагов в сторону, стал поднимать ствол, намереваясь вышибить Поправко из седла. Но я прицелился и нажал на спусковой крючок. Чертов варнак тоже успел, но благо моя пуля сбила тому всю картину и его выстрел ушел в воздух.
Бой стих так же резко, как и начался.
Поправко осадил мерина, оглядел разбойников и перевел взгляд на меня. Я уже передернул затвор и держал винтовку на изготовке. От этого негостеприимного тракта можно было ждать чего угодно.
— Вовремя ты его положил, Андрюха, — сказал Поправко, спешиваясь. — Сейчас бы эта паскуда меня свинцом накормила, благодарствую.
— Да ладно тебе, Виталий Андреевич. Как по-другому то? Там в кустах больше никто не схоронился?
— Сейчас проверим. Перезарядись и с остальными у телеги встань, за дорогой гляди. Захар, ружье бери и со мной. Матвей, останься тут. Вы-то чего не стреляли?
— Лошадей держали, Виталий Андреевич, — раздосадованно выдохнул Матвей. — Еще бы миг, и подводы в кювет пошли.
Ольга Ивановна и Никита Дмитриевич уже пытались помочь Фролу. Я подошел ближе.
— Как он?
Никитин тяжело вздохнул.
— Шансов нет, картечь…
— Вот же ж, — Данила снял шапку. — У Фрола две дочки на выданье, да сыну семь годков только исполнилось недавно.
— Такую дорогу осилил, чтобы вот так, от татей на тракте… — вздохнул Семен.
Я смотрел на крепких работящих мужиков, которые отправились в дальний край на заработки, и не знал, что им сказать.
— Держитесь, братцы. — Больше и слов не нашлось у меня.
— Чисто. Нет больше никого, или утекли уже, — вернулся Поправко.
В одной руке он нес мешок, опустив его на землю, стал развязывать. Внутри лежали медвежьи лапы. Поправко запустил руку глубже и достал завернутый в тряпицу пузырь.
  
— Желчь медвежья. У китайцев такая по весу серебра идет. И лапы они охотно покупают. Добро это стоит примерно, как годовой заработок.
Он присел, приложил лапу к следу на дороге и зло сплюнул.
— Вот ироды, сами же следы и оставляли.
— Вот тебе и медведь, — поправил я папаху.
— И ведь почти вышло у них, — сказал Виталий, оглядывая убитых. — Беглые с каторги. Вон у того, что с винтовкой был, на скуле клеймо «КАТ». Такие самым отъявленным раньше ставили. Видать, с приисков бежали, в наших краях такое не редкость.