Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

Шинель, что давали мне во время плавания, я сдал кладовщику «Костромы». В одной черкеске далеко не уедешь, легкая слишком, а тут весна как ни-крути. Надо было что-то решить с этим делом.
В бараке меня поджидал Егор. Я отдал ему бешмет, который одалживал на время плавания.
— Спаси Христос, Егор. Выручил ты меня.
— Да ладно тебе, ерунда какая, — улыбнулся он. — И еще, Абиссинец, мы тут от Меркулова прознали, что ты больно далеко ехать собрался.
  
— На Уссури, в Лончаково, то не ближний свет, ты прав, а чего? — спросил я.
— Чего-чего. Ты на себя погляди. Как в дорогу в таком виде ехать?
Из-за его спины выглянул улыбающийся Саня Моренченко и Иван. Сашка шагнул вперед и сунул мне старую солдатскую шинель с заплаткой на локте, а Иван протянул холщовую торбу, от которой пахло съестным.
— Это чего, братцы? — спросил я, хотя и так уже все понял.
— Харчи, Андрюха, — сказал Иван. — Сухари, крупа, шмат сала, соль, да чай завернули. Приварок в дороге лишним не будет.
— Благодарствую, удружили, но у меня же бумага есть, довольствие положено.
— Ой, а то ты не знаешь, как оно бывает, — отрезал Егор. — На бумагу шибко не надейся.
От такой заботы на душе потеплело, даже немного неловко стало.
Фадей Лукич подошел и протянул чесанки, такие шерстяные носки, и рукавицы.
— Береги ноги, Андрей, — улыбнулся старый лошадник.
— Благодарствую, Фадей Лукич.
— За Беркута не переживай. Все у него будет хорошо. Заметил я, как ты к нему всем сердцем прикипел. Постараюсь, чтобы к доброму хозяину конь попал.
Валерка-матрос, улыбаясь, протянул кисет с табаком.
— Знаю, сам табачком не балуешься, но глядишь, обменяешь в дороге на что. Спасибо тебе за науку, Абиссинец, — сказал он и хлопнул меня по плечу.
— Благодарствую, Валера. Береги голову.
Подарки я уложил в ранец. С патронами и прочим добром он стал весить уже ощутимо. Кобуру с револьвером капитана Деверо пристроил на пояс, накинул подаренную шинель и собрался было выходить, когда появился Меркулов.
— Ну что, Громов, в дорогу?
— Пора, Савва Игнатьевич.
Он улыбнулся и протянул мне складной нож с костяными накладками на рукояти.
— На вот, держи на память, даст Бог, свидимся.
— Благодарствую, Савва Игнатьевич.
— Ангела хранителя тебе в дорогу, Андрей.
Урядник перекрестил меня, я простился с нашими и вышел из барака. Нужно было спешить к обозу, на который меня должен был посадить дядя.
У места сбора стояли две груженые подводы. Неподалеку ждал и Аркадий Игнатьевич Громов.
— Гляжу, снарядили тебя в дорогу, Андрей.
— Есть такое. Казаки с «Костромы» вот поделились.
Он крепко обнял меня, по-отечески. Отступил на шаг, оглядел.
— Ангела хранителя в дорогу, племянник.
— Спаси Христос, дядя.
Обоз был небольшой, всего две телеги. На подводах лежали деревянные ящики и мешки, прикрытые рогожей. При каждой подводе имелся свой возничий. Передней правил Захар Никифорыч Лычагин, сухой жилистый мужик лет сорока пяти, с редкой проседью в бороде и усталыми глазами. Под рогожей у него я приметил ружье. Вторую вел Матвей Корнеич Рябов, он немного помоложе, рыжеватый и круглоплечий. Рябов улыбался чаще, все норовил подшутить и с виду казался эдаким балагуром.
Еще была семейная пара переселенцев, оба лет сорока или немного старше, одетые вполне прилично: фельдшер Никита Дмитриевич Никитин и жена его Ольга Ивановна. Трое попутчиков смахивали на работяг. Впереди держался казак на крепком гнедом мерине. Он должен был сопровождать нас и казенный груз. Вместе со мной выходило девять человек.
Первая подвода тронулась, а за ней и вторая. Казак на мерине пошел впереди, и наш обоз стал выбираться к почтовому тракту.
Поначалу дорога шла в горку. Уклон был небольшой, но из-за весенней грязи лошадям приходилось тяжело. Захар Никифорыч почти сразу спрыгнул с облучка и пошел рядом, придерживая лошадку под уздцы, когда копыта начали проскальзывать. Матвей на второй подводе негромко хаял грязь и все пытался шутковать. Все спешились, на телеге осталась сидеть только Ольга Ивановна.
По тракту ездили часто, об этом говорила колея, и многочисленные следы копыт. Местами по обочинам лежал снег. Тракт тянулся между черными сопками, с редкими пятнами зелени на южных склонах. Во влажном воздухе стоял запах хвои и мокрой земли. Природа медленно, но, верно, просыпалась после зимы.
Казак придержал мерина и поравнялся со мной. На вид ему было около тридцати, может, чуть больше. Лицо смуглое, борода коротко стрижена. На папахе из черного смушка желтое суконное донце. Под кавалерийской шинелью угадывался темно-зеленый, почти черный мундир с петлицами Амурского войска. Из-под полы выглядывали шаровары с желтым лампасом, заправленные в сапоги. Шашка висела на левом боку, ножны у устья перехвачены сыромятным ремешком, чтобы не болтались и не звенели. За спиной висела укороченная казачья берданка. На поясном ремне патронташ и кисет.
— Кубанец, что ли? — спросил он, оглядев меня.
— Кубанец, дядька. Андрей Громов, со станицы Червленой.
— Далече тебя занесло, Андрей, — усмехнулся он. — Поправко я, Виталий Андреевич. Из казаков Амурского казачьего войска, состоящий в Платоно-Александровском станичном округе, проживаю в станице Платоно-Александровской.
— Здрав будь, Виталий Андреевич, — ответил я. — А лампасы что, у всех тут желтые?
— У всех. Это нам еще от забайкальцев перешло.
Он достал короткую трубку, не торопясь набил ее табаком и закурил.
— А сами вы по какой надобности тут? — спросил я.
— Обыкновенно. Велено казенный груз, что на «Костроме» пришел, сопроводить. Ну и людей до места довести, — он мотнул головой в сторону передней подводы. — Никитины в Никольское едут, а оттуда к изыскательской партии, что по будущей чугунке стоит. Там люди инженера Вяземского. Дело большое делают, выбирают, где железная дорога от Уссури до Владивостока пройдет. Народу всякого хватает, а фельдшера толкового днем с огнем не сыщешь. Вот их и выписали из России.
Я посмотрел на Никитиных. Оба сидели молча, уже изрядно устав от дороги.
— Тверские они, — тихо сказал Поправко, заметив мой взгляд. — Дочка у них была, восьми годочков. Прошлым летом от холеры померла. Вот и решили в переселенцы податься.
— А остальные? — спросил я, кивнув на троицу впереди.
— Мужики до Раздольного идут, не дальше. Артель плотницкая, с Рязани. На станции будут бараки рубить да конюшню расширять. Все для той же изыскательской партии и под почтовое сообщение. Лес там хороший, кедр да лиственница, вот только рук не хватает. До осени, вроде, работу обещали. Рубль сорок в день на брата, да еще казенный харч. Деньги большие, у себя в Рязани таких в век не заработать.
Поправко затянулся, выпустил дым и покосился на меня.
— А ты, Андрей, далеко ли собрался?
— Далеко. На Уссури, до Лончаково. Крестный у меня там, Кравцов Степан Анисимович. Может, слыхал?
Поправко приподнял бровь.
— Степана-то Кравцова? Слыхал, как не слыхать. Ты его крестник, выходит?
— Так и есть.
— А дорогу знаешь?
— Сначала до Раздольного, потом на Никольское, Камень-Рыболов. Дальше по воде через Ханку, по Сунгаче выйти на Уссури, а там до Лончаково.
Поправко вынул трубку изо рта и пожевал губами.
— До Камня-Рыболова ты, может, и дойдешь. А дальше?
— В каком смысле дальше?
— В прямом. На Ханке ведь еще навигация не открыта. Озеро только к концу апреля, даст Бог, вскроется нормально. А ты все это время где куковать собрался? В Камне?
Я задумался.
— Деньги у меня есть.
— Деньги — это хорошо. А потом за ночлег отдал, за харч отдал, за баню, и гол как сокол. Там в это время в три шкуры дерут, деваться-то людям все равно некуда.
  
Он выпустил клуб дыма и добавил:
— Гляди, Платоно-Александровская от Камня-Рыболова верст тридцать будет. Пойдешь со мной, коли хочешь. Поживешь у меня недели две, а как вода пойдет, прям с нашей станицы и двинешься. С открытием навигации купеческие катера почитай каждую неделю к нам заходят. Мену ведут, а опосля по Ханке в Турьев Рог идут и уже оттуда, в сторону Хабаровки по Сунгачи и Уссури, аккурат через Лончаково.