Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)
— А во флот как попал?
— Как попал, как попал? — Николай пожал плечами. — Работал как раз в той конюшне, двадцать один год исполнился. Жребий тянули, через воинское присутствие меня на Балтику и отправили. Там отслужил пять лет, а потом куда возвращаться? Записался в Доброфлот. Тут, когда распределяли, сам за лошадьми глядеть вызвался. Пока тебя к Беркуту не приставили, я за ним ходил. В общем, коли помощь нужна будет, обращайся.
— Добре, благодарствую, — протянул я Николаю руку.
После наряда умылся на палубе, сменил рабочую одежду, чуть подышал свежим воздухом и пошел к дяде в каюту.
— Присаживайся, племяш, — махнул дядя и стал наливать чай.
Я рассказал, что было за день, и про разговор с Сенцовым тоже.
— Ясно. По всему видать, простой матрос, а мы его чуть в сообщники не записали. А по Градову все как мы и думали, — сказал дядя спокойно. — Ветеринар почти сразу посыпался, особенно когда при досмотре нашли липовую ведомость. Сперва вертелся ужом, а потом и на старпома вывел.
— А по Резанову сознались?
— У Градова нашли ветеринарный троакар. Доктор предполагает, что Резанова закололи этим острием, но точно определить можно только после вскрытия. Так что в убийстве пока ни один, ни второй не сознаются. С этим уже во Владивостоке будут разбираться.
Он немного помолчал, потом долил себе и мне чаю.
— Я с тобой давно хотел переговорить вот о чем. Поглядел я на тебя, Андрей, за эти дни. Вижу, голова у тебя варит, дай бог каждому. Потому решил открыться. Для пользы дела, конечно. Но все, что услышишь, на сторону уйти не должно.
Я кивнул.
— На Дальний Восток я иду по приказу. Надобно там своих людей завести, от Манчжурии до самой Чукотки. Работать, конечно, в основном по японцам да китайцам, но и других злопыхателей хватает. Японцы после реформ силу набирают, англичане масла подливают. Неспокойно, одним словом. Зреет что-то нехорошее, догляд нужен.
Дядя поставил чашку на стол и внимательно на меня посмотрел.
— Учитывая твою смекалку, хочу, чтобы ты к моей службе приглядывался. Неофициально, конечно, и не сразу, но имел в виду. Сперва до крестного своего доберешься, до Степана Анисимовича Кравцова.
— Ты ведь про него почитай и не знаешь толком ничего?
— Отчего же не знаю? Про крещение свое знаю, мне батя рассказывал. Когда я родился, Степан Анисимович уже на Амуре был. Батюшка наш станичный, отца кажись отговаривал, мол, больно далеко крестный выходит, но тот уперся. Они же односумы с Кравцовым, вот и дали слово друг другу, что станут крестными отцами, как у них сыновья народятся. Вот батя слово и сдержал. Знаю, что вместо крестного ты дядя Аркадий у купели стоял и на руки меня принимал.
— Ишь ты, помнишь. Верно, так оно и было. Кравцов в шестьдесят втором, еще за десять лет до твоего рождения, отправился на Дальний Восток. Тогда много кубанцев поехало, Муравьев-Амурский командовал. Жребий в станице тянули, особо-то никому не хотелось. Бате крестного твоего, Анисиму Кравцову и «повезло». Они тогда всей семьей из станицы снялись.
Дядя помолчал, вспоминая.
— Степану, кажись, девятнадцатый год шел, аккурат в учебной сотне числился с Василием. Но и повоевать им с отцом твоим уже немного довелось к тому времени. Дружили они с Василием крепко. Когда прощались, как раз и сговорились о крещении сыновей.
Он снова взял чашку.
— Так что, как во Владивосток прибудем, стану разузнавать, куда семейство Кравцовых направили. К ним и отправишься. А уж мне потом весточку пошлешь, где обосновался. Глядишь, я к тому времени сориентируюсь, что да как на месте. Может, как раз и по службе к тебе какие дела будут.
— Добре, дядь. Мне вот только мысль одна покоя не дает.
— Что такое?
— Так курень наш в станице без пригляда остался.
— За это не переживай, Андрей. Я из Владивостока на Кубань доверенность своим людям отправлю, чтобы продали по месту все имущество, что осталось. А деньги потом тебе переводом вышлют. Глядишь, они и обустроиться помогут на новом месте.
Я слушал, задумываясь. Похоже, дядя действительно дело верное предлагал.
— Добре, там видно будет. А по службе твоей я, конечно, ничего особо не понимаю, но ежели помощь нужна, говори. Ну и учиться готов, ты только скажи, чему надо-то.
— Вот и хорошо, Андрей, — он крепко пожал мне руку. — По учебе твоей разберемся позже, а теперь ступай вечерять к своим.
Два дня в тех же делах пролетели незаметно. Только к адской жаре привыкнуть, казалось, не выйдет никогда. Даже ночью от нее спасу не было. Спали словно в парной, люки не закрывали, и редкие сквозняки оставались единственным избавлением от духоты и сумасшедшей влажности.
Поутру третьего дня «Кострома» зашла на рейд Коломбо. С палубы открывался вид на цветущий Цейлон. Сразу приметил башню-маяк, белокаменные постройки в густой зелени и темную полосу берега.
Лодок и кораблей было очень много. Огромные пароходы с дымящимися трубами, груженые баржи, лодки с гребцами в набедренных повязках, снующие туда-сюда между бортами.
«Кострома» сбавила ход. Вскоре загремела якорная цепь, и наш пароход встал на рейд. Прошло буквально несколько минут, как нас окружило несколько десятков лодок. Плавучий базар с кричащими торговцами наперебой предлагал товары и дружно атаковал новую жертву.
Нас построили, провели перекличку и отпустили по местам.
— Андрей, — перехватил меня дядя, когда я уже по привычке направился к Лукичу. — Пойдешь сегодня со мной на берег. С урядником Меркуловым я договорился.
— На берег?
— А чего так глаза таращишь? — усмехнулся дядька. — Мне в телеграф надобно, вот компанию и составишь.
Нас переправили в шлюпке с пятеркой матросов. Над темным причалом, к которому мы пристали, громоздились склады с красными черепичными крышами.
Это был не Аден, но портовая суета от той мало чем отличалась. Задерживаться мы не стали и направились в контору, где располагался телеграф. Белое здание с высокими колоннами и огромными окнами стояло на главной портовой улице.
Сойдя на каменные ступени, мы очутились в уже привычной портовой толчее. В воздухе висел запах большого колониального порта: соль, угольный дым, пряности, пот, нагретый камень. Шагнув внутрь здания, мы наконец попали в спасительную прохладу.
Дядя Аркадий заполнил бланк телеграммы, выводя буквы старательно. Передал его чиновнику в светлом мундире. Тот надел очки, пробежал глазами по строкам и сообщил стоимость. Дядька рассчитался серебром и мелкой медью, после чего мы снова очутились на изнуряющей жаре.
— Все, Андрюха, — сказал он, надевая фуражку. — Теперь можно и прогуляться.
Пройдя по улице, мы уперлись в сплошной торговый ряд. Лавки стояли тесно, навесы смыкались над головами пестрым ковром. От товаров рябило в глазах. Ткани свисали с перекладин, медная посуда громоздилась пирамидами, кривые кинжалы и длинные ножи с костяными рукоятями соседствовали с резными статуэтками из темного дерева.
У одной из лавок дядька остановился рядом с грудой зеленых плодов. Не то дыня, а может и местный арбуз.
— Андрей, ну-ка глянь.
Я подошел ближе. Старый торговец с седой бородой, ловко одним взмахом своего изогнутого тесака, снес верхушку одного из плодов.
Он протянул дядьке вскрытый шар. Из него выплескивалась чуть мутноватая, светлая жидкость. А внутри виднелась белая мякоть.
Дядька первым сделал глоток и передал плод мне. Нектар был сладковатым и холодным. Я выпил все залпом и почувствовал, как жара отступила. Дышать стало намного легче.
— Так тут этими кокосами и спасаются от жары, Андрей, — сказал дядька. Одним таким орехом жажду надолго можно утолить. Мякоть, кстати, тоже съедобная.
Дядька бросил торговцу пару монет и взял еще три кокоса с собой. Далее мы остановились у прилавка с чаем. Он, конечно, у них совсем другой, не такой, как я привык видеть.
Крупный лист с терпким ярким запахом, еще казалось дымком и какими-то сушеными фруктами отдает. Хозяин насыпал щепотку на ладонь дяди, и тот, понюхав, принялся торговаться.